Пожелание скорейшего выздоровления подруге


/ Просмотров: 93175
Закрыть ... [X]

 

ДОБРОДЕТЕЛИ СТАРЦА 

Крайнее странничество или уклонение от мира

Уходя из мира на Святую Афонскую Гору, Старец порвал связь с родственниками. Он сделал это для того, чтобы стяжать добродетель странничества, которая на лествице монашеских добродетелей является первой ступенью.

Оторваться от своей семьи не было для Старца делом легким и безболезненным. Ведь он был очень привязан к своим родителям, братьям и сестрам. Его любовь к ним доходила до жертвы: Он говорил: «Вначале для желающего вступить в монашество очень болезненно выйти из своей малой семьи и вступить в великую семью Адама, семью Бога».

По этой причине, в начале своего отречения, от любви к родным Старец испытал страдания. По его собственным словам, «диавол жарил его, как на сковороде». Однако он с мужеством подъял борьбу против привязанности к родным, и, Благодатью Божией, его сердце и ум от них оторвались. Старцу удалось стяжать добродетель совершенного странничества.

Когда, уже будучи монахом, он впервые приехал к себе на родину поправить здоровье, в родительском доме он не остановился, но ночевал в расположенных на окраине города часовнях и храмах, чтобы соблюсти данный им монашеский обет о хранении странничества. Позже, перейдя жить в дом госпожи Патера, куда к нему приходили врачи делать уколы, он, понимая, что пища, которую ему предлагали, была прислана его матерью, отказывался ее есть. Он любил мать сверх меры, но, несмотря на это, став монахом, перестал называть ее матерью. Матерью он называл госпожу Елену, которая приняла его в своем доме и которую он любил, как духовную мать. Как-то раз ему подарили шерстяные носки, но он, узнав, что их связала его сестра Христина, от них отказался.

Когда Старец жил в монастыре Стомион, который находится рядом с его родным городом, он ни разу не остался на ночь в родном доме или в домах своих сестер. Единственным исключением был случай, когда в Коницу приехал отец Герасим (Стояс), старый афонский монах, духовный наследник Старца Хаджи Георгия. Отец Герасим остановился в доме родителей Старца и очень упрашивал его прийти туда и встретиться с ним. Чтобы его не огорчать, Старец Паисий уступил его просьбам.

Один его знакомый с недоумением спросил, почему он не приходит в родительский дом, Старец ответил: «Поскольку, ради любви ко Христу, я оставил моих родителей и дал обет [странничества], я уже не могу жить в родительском доме. Сейчас мои родители, братья и родственники — это весь мир».

Почувствовать родственную связь со всеми людьми — это было и более отдаленной целью его уклонения от мира. Он говорил: «Я не сделал ничего доброго, а Благий Бог — несмотря на то что у меня семь братьев и сестер — даровал мне ощущать своими братьями и сестрами людей всего мира».

Однажды, когда Старец жил в Иверском скиту, его посетил младший брат Лука с одним из своих знакомых. Немного поговорив, они попросили Старца пойти вместе с ними поклониться святыне в Иверский монастырь. Старец показал им дорогу в Ивирон, говоря: «Глядите, Иверский монастырь — в той стороне. Если вы хотите туда пойти, то идите». Они ушли в слезах. «Хоть люди они и благоговейные, но что такое монашеская жизнь, они не поняли», — говорил потом Старец.

В другой раз, когда Старец жил уже в «Панагуде», туда приехал его старший брат с еще одним паломником. Они пришли усталые, однако Старец принял их за калиткой у крана с водой. Он побеседовал с ними, но внутрь каливы их не завел, на ночь у себя не оставил и вещи и продукты от них не принял. Однако, уже зная о его правиле, посетители не огорчились. Но в другой раз Старец оставил у себя на ночь своего племянника, потому что тот нуждался в духовной помощи. Конечно, если на то имелась серьезная причина, Старец оставлял у себя и любого другого человека. Когда кто-то спросил его, кто этот юноша, Старец с улыбкой ответил: «Мой племянник». И потом шепотом, чтобы юноша не услышал, добавил: «Ну и что из того, что он мой племянник? Разве моряк имеет огород? Так что же, я — монах — буду иметь родственников?»

Однажды младшая сестра Старца приехала в Суроти, чтобы его повидать. Он заставил ее ждать несколько часов. В конце концов, после всех, он принял ее на одну минуту, не присаживаясь, стоя на ногах, да вдобавок еще и отчитал ее за то, что она приехала. Даже перед кончиной, когда он был болен и его братья и сестры приехали его увидеть, он сказал им: «Ну что вам здесь нужно, зачем вы приехали? Ведь здесь монастырь». До конца своей жизни Старец был выше родственных связей и чувств. Особенно внимательно он соблюдал это правило в монастыре — не желая давать монахиням даже самого малого повода к соблазну.

Людей душевных[141] тех, кто не постигает и не принимает того, что от Духа, возможно, соблазнит отношение Старца к его родным. Ведь душевные люди не знают, что Бог и обеты монашеской схимы требуют от монаха быть чужим к своим родителям по плоти. Чужим — не от ненависти или отвращения, но чтобы быть подражателем Господа, ставшего Странником ради нас, а еще для того, чтобы возлюбить всех людей равной любовью.

Став монахом, Старец заключил с Богом «тайное соглашение» о том, что о его родных будет заботиться уже Он. Если бы Старец старался помогать родным, заботился бы о них, то это соглашение было бы нарушено. Он возложил своих родных на Бога раз и навсегда — и больше за них не волновался. Абсолютное доверие тому, что он вручил своих родных в более надежные руки, было и тайной, непрестанной молитвой Старца о них. Поэтому о родных он даже не молился. «По крайней мере, после того как я стал монахом, я ни разу не молился о моих родителях по плоти», — писал он в одном из своих писем. Он лишь вписал имена родных в помянник, чтобы священник, совершавший Литургию в его келье, поминал их на проскомидии.

Как-то раз он сказал следующее: «Я для своих родных не сделал ничего, не оказал им никакой помощи. А ведь я мог бы и собрать земляков, которые живут сейчас по всей Греции, мог бы, как монах, дать им духовные наставления…» Но к «нашим и не нашим», то есть к родным, он уже не возвращался. Он имел такое странничество, что однажды обмолвился: «Я даже не знаю, кто сейчас из моей семьи, братьев и сестер жив, а кто умер».

Старец рассказывал: «Вчера утром ко мне пришел один человек и сказал, что почила моя сестра Мария. “Ладно, — сказал я, — я ее помяну[142]“. Весь тот день я принимал людей. Ночью, поминая имена усопших, я забыл имя моей почившей сестры и стал вспоминать: “Чье-то имя я забыл. Чье же?” — и потом вспомнил, что это была моя сестра».

Когда Старец был новоначальным монахом, странничество помогало ему в монашеской борьбе. Однако когда он духовно возрос, то уже не подвергался опасности повредиться от общения с родными, потому что на всех людей смотрел уже одинаково, бесстрастно. Старец стяжал некую всемирность, он стал «отец всемирен». Но, несмотря на это, он с рассуждением выдерживал в отношениях с родными ту же дистанцию, что и раньше, делая это для того, чтобы не давать повода к уклонению от странничества юным и духовно слабым монахам.

После 1971 года (тогда он собирал материалы к Житию святого Арсения Каппадокийского) Старец Коницу уже не посещал, хотя местный архиерей и другие клирики его приглашали. Крайне редко, если для этого была духовная причина, он писал родным письма. В единственном письме, отправленном им матери, он написал, что оставляет ее и что отныне его Матерью будет Пресвятая Богородица.

Родные, хотя до конца и не понимали его поведения, ему доверяли, принимали то, что он им говорил, и не обижались. Они знали, сколь сильно он любил их до того, как ушел из мира, и о том, сколь много он для них сделал. Они верили, что он ведет себя так из-за духовных причин, потому что он монах. Бог внутренне извещал родных Старца, и они не огорчались. Но надо сказать и о том, что даже в этой жизни родные Старца Паисия в некоторой степени были вознаграждены за то, что он так к ним относился: ведь помимо Божественной помощи они — как родственники Старца Паисия Святогорца — с избытком пользуются уважением, честью и помощью людей.

Монахам, которые спрашивали Старца о связях с родными, он говорил: «Нам не надо к ним прилепляться. Связь с родными — это утешение человеческое, тогда как мы, монахи, должны искать утешения от Бога. Монах, который очень любит своих родителей, остается духовно недоразвитым, и Господь не дает ему этой Благодати — чувствовать родными всех людей и любить всех в равной степени. Да ведь, кроме того, странничество — это и данный нами при постриге обет. Ради любви ко Христу мы обещали Ему удалиться от наших родных».

Старец не принуждал всех монахов вести себя, как он. Он подогревал их любочестие и оставлял каждого из них вести себя свободно — в соответствии со своим духовным состоянием. Видя, что монахи имеют добродетель странничества, он радовался; видя в них противоположное — огорчался. Когда он узнал, что один святогорский монах по серьезной причине выехав в мир, не заехал в родной дом, его лицо просияло от радости.

Старец положил добродетель странничества твердым основанием монашеской жизни, до конца своих дней он последовательно и бескомпромиссно соблюдал обеты, данные им при постриге. Так ему удалось всей душой возлюбить Бога и, ощутив каждого из людей своим братом, стать достойным восхищения примером монашеского совершенства.

Святые отцы говорят, что «совершенное странничество бывает причиной таковых подвигов». 

 Послушание

ослушником общежительного монастыря Старец был недолго. Однако уже в начале своей монашеской жизни он выучил наиважнейшую монашескую дисциплину — послушание — и получил по этому предмету отличную оценку. Вначале с радостным расположением он оказывал совершенное послушание своему игумену и старцу. Также он без рассуждения слушался членов монастырского Духовного собора. Когда он спрашивал их о том, как сделать то или иное дело или как поступить в том или ином случае, они отвечали: «Сделай так, как тебя просветит Бог». Однако такой ответ его огорчал: он хотел, чтобы старшие давали ему конкретные указания, он хотел совершенно отсечь свою волю. Самые тяжелые экзамены на послушание Старец сдал, слепо слушаясь старца И., который, как сказано выше, нагружал его тяжелыми работами, строго обличал его, делая все это без ведома игумена. Добрый послушник терпел все молча, укоряя себя. Он никогда не осуждал старца И. — даже в помысле. Он верил в то, что эти испытания Бог попустил за его грехи. В конце концов послушание отцу И. довело отца Паисия до кровотечения, и его положили в монастырскую больницу. Там он благодарил Бога и молился за старца И., потому что получил от него пользу. «Он бил меня, как бьют пойманного осьминога, — говорил Старец, — но он очистил меня от всей внутренней нечистоты».

Старец опытно переживал Таинство Послушания. Опытно познав, какие блага приносит эта добродетель, он стремился к ней и искал ее. Он говорил: «Знайте: весь секрет монашеской жизни заключен в послушании: в том, чтобы отсекать свою волю — если это возможно, то даже и перед тем, кто тебя младше, если, конечно, нет опасности ему повредить. Тогда приходит Благодать Божия. Уйдя из общежития, я остро чувствовал необходимость оказывать кому-то послушание. Когда я перешел в Стомион, то ближайший ко мне монах, отец Серафим, жил от меня в девяти часах пешего пути. Поэтому я взял к себе в монастырь одного двенадцатилетнего незаконнорожденного ребенка, которого все презирали, и сделал его своим старцем. Я его спрашивал: “Ну что, сынок, как ты думаешь, надо мне это делать?” И я делал то, что он мне говорил. Например: “Ну как ты думаешь, пойти мне пилить дрова?” — “У тебя что, не в порядке с головой, что ты хочешь идти пилить дрова!” — отвечал он мне. Так я отсекал свою волю и шел заниматься чем-то другим. Если бы вы знали, какую я получил от этого пользу! Конечно же, люди, видя все это, удивлялись — поскольку они относились ко мне с уважением. “Погляди-ка, — говорили они, — он оказывает послушание ребенку!” Но и ребенок укрепился, научился проявлять инициативу и, получив таким образом помощь, стал настоящим человеком. Однако я, отсекая свою волю, получил пользу большую, чем он. Отсечение воли помогает в духовной жизни». Конечно, в какой-то момент Старец дошел до такого состояния, что уже не имел нужды в послушании в его начальной форме — то есть в слепом послушании старцу — поскольку он сумел стяжать умное подчинение [Богу]. «Для того, кто добре совершил духовное послушание, плоть подчинив духу, не требуется послушание человеческое, ибо таковый в послушании состоит слову Божию и закону как благодарный раб»[143].

Подобного высшего состояния достиг и Старец Паисий. Он подчинил свое мудрование Благодати Божией, будучи руководим Духом Святым. Как говорил преподобный Петр Дамаскин: «Когда же воцарится в нас Благодать Духа, тогда уже не будем иметь своей воли, но все что ни бывает с нами, есть воля Божия. Тогда мир имеем»[144].

У Старца уже не было собственной воли, собственного плана, собственной программы действий. В письме от 3 ноября 1972 года он писал: «Программу моих действий составляет Бог, а не я. Несмотря на то что я уже не планирую заранее, когда мне выезжать в мир, если случается нужда, я — даже и не желая выезжать с Афона — не могу противиться [воле Божией], потому что Бог побуждает меня к этому Своей любовью и моей собственной любовью к ближнему».

Помимо того что Старец имел просвещенный ум и рассуждение, в серьезных вопросах он получал особые извещения от Бога — прося или даже не прося Его об этом. Несмотря на это, если речь шла о вопросах, касавшихся только его самого, он, по многому смирению, не хотел следовать своей личной воле, но спрашивал, как ему поступить других старцев, духовников, епископов и даже своих духовных чад — оказывая им послушание.

Старец говорил и следующее: «Насколько бы правильным не было мое личное мнение о касающемся меня вопросе, я не могу ему доверять, потому что это мнение — мое. Врач, если заболевает, не ставит себе диагноз сам. Он идет к другому врачу, хотя бы тот и уступал ему в опыте и врачебном искусстве».

Первое время, когда Старец переселился в «Панагуду», до него стали доходить желчные комментарии некоторых монахов, кельи которых расположены на пути из Кариеса к его келье. Шедшие к Старцу посетители беспокоили этих отцов, и те роптали. Старец задумал сменить келью. Но когда он пошел к одному из афонских духовников — иеромонаху Никодиму и спросил его об этом, тот ответил: «Если тебе не скажет об этом Священный Кинот, не уходи». Так Старец Паисий оказал послушание и остался в «Панагуде».

В другой раз Старца приглашали в безмолвное место в Канаду. Подобно тому как Великий Антоний спрашивал своего ученика, надо ли ему идти в Константинополь, Старец Паисий спрашивал, ехать ли ему в Канаду, своих духовных чад и, оказывая им послушание, не поехал. В другой раз он задумал посадить во дворе «Панагуды» несколько виноградных лоз, чтобы приходившие к нему паломники сидели в тени виноградных листьев. Однако, когда кто-то из монахов выразил несогласие с его желанием, Старец послушался и сажать виноград не стал.

Когда в «Панагуду» приходил служить Литургию какой-то иеромонах, Старец спрашивал его о том, что ему читать, пока тот совершает Проскомидию: Часы, молебный канон Пресвятой Богородице, правило ко Святому Причащению или же молитву Иисусову? «Я привык слушаться священника и делать то, что он мне говорит», — говорил Старец.

Если послушание есть отсечение воли и «отвержение… собственного желания»[145], то это значит, что Старец Паисий до конца жизни был истинным послушником. Прежде всего, это проявлялось в презрении телесного покоя. «Отсекать волю свою пребывающему в келии своей — значит нерадеть о телесном покое во всех его видах»[146]. Кроме этого, отдавая себя людям, которые к нему приходили, Старец доходил до того, что “не мог быть себе хозяином”. Даже если он был простужен, голоден или болен, или, хуже всего, мучился, как в конце своей жизни, от кровотечений, и ему надо было пойти в туалет, он с выдержкой терпел и отсекал не только свои естественные желания, но даже и наиболее естественные человеческие нужды. Старец даже сам придумывал все новые и новые способы отсечения своей воли, давая таким образом другим пример послушания.

Но, несмотря на это, некоторые, не расположенные к Старцу люди говорили: «Кому оказывает послушание Старец Паисий? Мы не знаем, кто у него старец». Такие люди не понимали, что для Старца жить в послушании было легко, радостно и отрадно. Однако Бог возложил на него иное служение.

Старец говорил: «Я могу жить в слепом послушании. Однако, если я несу за кого-то ответственность — то есть духовную ответственность как старец — то мне нужно проявлять инициативу самому».

Будучи послушником, Старец прошел через разные стадии послушания и был утешением для своих старцев. Он научился послушанию на деле, а не из книг. Поэтому он понимал послушников и помогал им. И хотя будучи послушником, он был строг и неуступчив к себе самому, позже, став Старцем, он подавал другим советы с мягкостью и снисхождением. Он отличался большой чуткостью, тонкостью и рассудительностью.

Старец хотел, чтобы послушание проистекало из свободы и совершалось с радостным расположением. Он не хотел, чтобы оно было формальным, внешним и казарменным, но — подчинением мудрованию Старца. Отец Паисий считал послушание исцелением от всех духовных болезней, а прежде всего — от гордости. Он подчеркивал: «Послушание — это самый быстрый и легкий путь. Это ключ, открывающий райскую дверь. Послушанием отсекаются своеволие, эгоизм, страсти, и потом к человеку приходит Благодать Божия и его жизнь становится Раем».

Старец говорил: «Если больной оказывает послушание врачу, то он выздоровеет. Если кто-то не очень умен и оказывает послушание, то он станет философом. Однако если у человека семь пядей во лбу, но послушания он не оказывает, то он себя погубит». Старец считал, что хуже всего, когда человек не слушает советы старцев и делает то, что говорит ему его помысел. Он говорил: «Если человек слушает свой помысел, то он наносит себе вред, он проиграл, он сам ищет своей погибели». Если кто-то спрашивал Старца не ради того, чтобы получить от него пользу или оказать ему послушание, но ради того, чтобы “вырвать” у него благословение, поступить по своей воле, то Старец, прерывая бесплодную беседу, говорил: «Положи поклон своему помыслу и делай что хочешь». В таких случаях сам он от ответственности освобождался. Поэтому он подчеркивал: «Старцы дадут ответ Богу в соответствии с послушанием, которое оказывают им послушники».

Старец советовал: «Послушники должны оказывать послушание своему старцу. Если старец строг и несправедлив к ним, то они примут и обильную Благодать. Им не надо осуждать Старца. Если им трудно, пусть открывают ему свой помысел, а после этого делают то, что он им скажет. Послушник должен быть само рвение, само самоотречение, а старец лишь должен его немного притормаживать. Старцу нужно с рассуждением обрезать его лишние боковые ветви, но не верхушку [уродуя и делая его ни на что не годным]. Сперва сам старец должен пройти через послушание, ему не следует ставить на послушнике эксперименты. Старцы, которые требуют слепого послушания, должны отличаться очень хорошим зрением».

Советы Старца Паисия практичны, действенны. Они несут в себе внутреннее извещение, потому что то, о чем он говорил, он сначала применил на деле сам. Как«сотворивый и научивый»послушанию, он сначала явил себя благодатным послушником, а затем рассудительным Старцем. «Мой сладкий Паисий», — так называл отца Паисия за его послушание Старец, батюшка Тихон. 

 Блаженное и богатое смирение

Соль добавляется в любую пищу и делает ее вкуснее. Подобно этому, во всей жизни Старца Паисия, во всех ее проявлениях, в его словах, книгах и письмах, в его отношениях с людьми мы встречаем смиренномудрие. Его душа, как в одежду, облеклась во смирение, в это «одеяние Божества»[147].

Чудеса и благодеяния Божии не приносили Старцу помыслов гордости, напротив, — они становились для него поводом ко смирению и большему подвигу. Это — отличительная черта смирения Старца. Его смирение было благородным, оно было тем «блаженным и богатым смирением», о котором пишет Святой Иоанн Лествичник[148].

Старец видел себя стоящим ниже всей твари, даже более худшим, чем животные. В одном из писем от 25 декабря 1965 года он пишет: «Мы уподобляем себя животным и этим уподоблением осуждаем даже их, несчастных. Но ведь мы не подобны им, а хуже, чем они. Однажды, размышляя о том, кому мне себя уподобить, я, в конечном итоге, не нашел ничего лучше навозного жука. Однако, поразмыслив хорошенько, я понял, что несправедлив даже к этому бедолаге. Ведь и он выполняет свое предназначение: отделяет кусочки навоза, делает из них шарики и убирает нечистоты. Тогда как я — человек разумный, творение Божие, созданное по Его образу и подобию, своим грехом собираю навоз в Храме Божием — в себе самом. И беда в том, что я не терплю, если меня называют не только навозным жуком, но даже и каким-нибудь осликом, многие и утомительные труды которого на благо человека, по крайней мере, знают все-. Это животное тоже проявляет великое терпение и в конце своей жизни уходит в небытие».

Старец глубоко переживал Таинство Смирения. Его ум порождал смиренные понятия и слова. Он называл себя «недоразвитым», — «сопливым», «деревенщиной», «негодным», «чучелом гороховым», «невеждой», «глупцом» и тому подобными словами.

Своим смирением Старец хранил себя в безопасности. Он знал, что«в гордыни погибель и развращение много»[149], тогда как смирение — это тот божественный магнит, который притягивает к человеку все дарования и благословения Божии. Поэтому Старец возлюбил смирение от сердца. Смирение нравилось ему даже как слово, и он любил использовать его в обыденных выражениях, например: «сделай-ка свет немножко посмиренней», «смиренная скамеечка», «это дерево надо бы сделать маленько посмиренней» (то есть обрезать ему ветви) и т. п.

Если Старец ошибался в своих суждениях, то ему доставало смирения, чтобы в этом признаться. Если он кого-то осуждал, то просил прощения. Он знал свою меру. Он не обманывал себя, полагая, что может ответить на любой вопрос. Если люди спрашивали его о специальных вопросах, например о церковных, канонических или научных, то он отсылал их за советом к компетентным лицам.

Подобно тому как пчела избегает дыма, Старец уклонялся и избегал оказываемой ему чести, знаков отличия, чинов и выпячиваний. Его смиренномудрие было глубоким и истинным, как это видно из его непритворных, естественных слов и поступков.

Когда он был солдатом и его наградили орденом Мужества, то вместо него вышел из строя и получил награду его сослуживец. «Ну и правильно сделал, — сказал ему Старец, — зачем он мне, этот орден?»

Когда он ездил на Керкиру, его друг и сослуживец Пантелис Дзекос привел его в свой дом и представил матери: «Вот тот, кто меня спас». Услышав такие слова, Старец подскочил и стал горячо возражать: «Да что ты, что ты! Это Господь тебя спас, а не я». Достойно замечания то, что, приехав на Керкиру и встретившись с другом Пантелисом, Старец не открыл ему своего монашеского имени. Когда, спустя много лет, сын Пантелиса Филипп посетил Святую Афонскую Гору и пришел к Старцу, тот понял, что юноша был сыном его армейского друга, однако своего мирского имени ему не открыл. С юношей он послал отцу подарки и благословения. Вернувшись на Керкиру, Филипп взахлеб рассказывал отцу о доброте Старца Паисия, но господин Пантелис, не понимая, о ком идет речь, жалел, что тот не смог разыскать на Афоне Арсения Эзнепидиса. Он разыскивал его 35 лет и только после кончины Старца узнал, что Арсений Эзнепидис был Старцем Паисием Святогорцем. Потом господин Дзекос говорил: «Если бы он от меня не скрывался, то я раструбил бы по всему свету, что он меня спас, ушел бы из мира на Афон и остался бы жить вместе с ним».

Из некоторых внешних поступков и слов Старца его смиренное мудрование становилось явным и заметным другим.

Приходя на Всенощные бдения в монастыри, он вставал в самой дальней стасидии. Он уклонялся от чтения Предначинательного псалма, Символа веры, “Отче наш” и прочего, что по святогорскому чину читает на богослужении старец или наиболее уважаемый из монахов, — несмотря на то что другие отцы, присутствовавшие на бдениях, были его учениками, а по возрасту годились ему в сыновья и внуки. Во время Святого Причащения к Чаше он обычно подходил вторым, пропуская вперед самого младшего из монахов или детей, если они присутствовали на службе. Он чувствовал себя последним после последнего.

Чтобы не забывать о том, кто он, Старец карандашом написал на стене своей кельи в каливе Честного Креста:«Господь воздвигает от земли нища и от гноища возвышает убога»[150].

Однажды, когда Старец приехал в женский монастырь, радостная игуменья собрала всех сестер и велела звонить в колокола, желая устроить Старцу почетную встречу. Но Старец, не зная, куда себя деть от неловкости, резким тоном сказал игуменье: «Матушка! Ты что это такое устроила?! Мне надо не в колокола звонить, а в консервные банки». В старину в деревнях гремели консервными банками и жестянками перед человеком, которого хотели опозорить.

Если Старца хотели сфотографировать, записать его речь на магнитофон или рассказывали о нем другим, Старец становился строгим и ругал этих людей. Когда ему показывали его фотографии, он говорил: «Ну-ка, дай я посмотрю», брал фотографии и их разрывал. Узнав, что кто-то тайком записал его беседу на магнитофон, он забирал кассету и сжигал ее в печке. Когда один человек попросил у него благословение написать о нем статью в газете, Старец ответил: «Ты меня не смеши, не смеши. Пиши про кого хочешь, только меня оставь в покое и никаких статей про меня не печатай — если хочешь, чтобы у нас с тобой остались нормальные отношения». Один монах, которого Старец часто принимал и помогал ему, восторженно рассказывал о нем другим. Узнав об этом, Старец наложил на него епитимью: три года не приходить к нему в каливу. Один человек в Суроти в лицо назвал Старца святым, и Старец заплакал. Да и что он мог сделать? Как он ни старался, жить в безвестности ему уже не удавалось. Бог хотел прославить его уже в жизни сей. Таков духовный закон. Чем больше человек гонится за своей тенью — то есть за славой, тем больше слава от него убегает. Чем быстрее он пытается от нее убежать, тем быстрее она следует за ним. Именно это произошло и со Старцем Паисием.

Когда Святую Гору Афон посетил Вселенский патриарх Димитрий, Старец в числе других отцов пришел взять его благословение. Кто-то из свиты патриарха сказал ему: «Ваше Святейшество, пришел отец Паисий». Смиренный патриарх поднялся с архиерейского места, чтобы поприветствовать Старца. Тогда Старец упал ему в ноги, прижав лицо к полу, и оставался в таком положении, пока кто-то из окружавших патриарха епископов его не поднял. В это же время в Протатском храме находился и президент Греции. Далее следует рассказ начальника личной охраны президента господина Константина Папуциса: «О Старце Паисии я раньше слышал. Я представлял его высоким, величественным и ждал, что в храме он займет почетное место. Однако мне показали на старенького монаха, который с опущенной головой стоял в укромном месте за храмовой колонной. Он был худеньким, невысокого роста, но в его облике было что-то Божественное — привлекающее к себе других. Один из полицейских узнал Старца и сказал другим: “Отец Паисий!” И вдруг все охранники из службы личной безопасности президента, как по команде, сорвались со своих мест и побежали к Старцу за благословением. Я остался с президентом один. Я растерялся. Пытался позвать их, но куда там! И тут, повинуясь повелению сердца, а не рассудка, не подумав о последствиях, я тоже оставил свой пост и побежал под благословение Старца. Бог сохранил нас, и никакого ЧП не произошло.

Старец Паисий, будучи не в состоянии уклониться от “атаки” сотрудников Службы безопасности, легонько постукивал каждого из нас по голове, говоря: “Давайте, ребята, давайте: назад, на работу, на работу”.

В каждом из нас произошло какое-то внутреннее изменение. Нас переполняла ранее не испытанная нами радость».

Если Старца спрашивали, гордится ли он, когда ему оказывают столько чести, он отвечал: «Что мне гордиться, если я знаю, кто я такой. А когда я подумаю еще и о том, сколько литров крови излил за меня Христос, то едва не теряю рассудок.».

Имея в виду множество людей, приходивших с ним встретиться, Старец говорил: «Несмотря на то что я — самая обычная тыква, мучающиеся от жажды люди в нетерпении приходят ко мне, чтобы утолить свою жажду, ожидая найти сочный арбуз».

Старец расстраивался из-за того, что он стал всем известным. Изливая свое сердце человеку, которому он доверял, он говорил: «Мой самый большой враг — мое имя. Самое большое зло сделали мне не враги, а знакомые и друзья. Если бы в начале своего монашеского пути я знал о том, чем все это закончится, то уехал бы в Иерусалим, стал бы тайным монахом и носил бы черное пальто и скуфью, длинные волосы и бороду. Никто не знал бы о том, что я монах, и я мог бы жить так, чтобы оставаться в безвестности».

Старец не верил в похвалы, не услаждался ложной человеческой славой. Поэтому она ему и не повредила. Он говорил: «Моими делами хулится имя Божие. Но я, совершаю их не ради того, чтобы сознательно сделать зло, и поэтому верю, что меня помилует Христос».

Старец радовался, видя, как другие достигают высших степеней церковного служения: становятся священниками, духовниками, игуменами, епископами. Он помогал таким людям и, видя, что они достойны высшего сана, побуждал их его принять. В его сердце не было ни следа ревности, зависти или чувства собственной неполноценности. Он хотел видеть всех стоящими выше себя и помогал молодым монахам в их [духовном] преуспеянии. «Для того чтобы возрос и принес духовный плод молодой монах, — говорил Старец, — я готов стать той землей, на какой он будет расти».

Старец приветствовал других первым, целовал руку священникам, кладя перед ними поклон, даже если они были младше его. Перед игуменами и епископами он обычно совершал поклон земной. Однако сам он уклонялся и не давал целовать свою руку другим. «Я на него сильно обижался за то, что он не давал мне поцеловать его руку, — свидетельствует врач, который его оперировал. — А сам он буквально стискивал меня в своих объятиях».

Общаясь со Старцем, человек не видел разницы между собой и им. Старец никому не показывал, что кто-то стоит ниже его. Это происходило потому, что сам он не чувствовал, что стоит выше, чем кто-то: он чувствовал, что другие стоят выше его.

Подлинность смиренномудрия Старца была испытана бесчестиями, уничижениями, клеветой и несправедливостью. Когда один монах поливал Старца грязью, обвиняя его в несуществующих грехах, тот не стал оправдываться и себя защищать. Он только с душевной болью молился, чтобы Бог дал этому брату покаяние. Узнав о том, что этот монах опубликовал свои обвинения против него в хульной книге, Старец сказал: «Вот это хорошая книга, не то, что другая».

Под «другой» он имел в виду книгу, в которой его хвалили. Игумен одного из монастырей, прочитав эти обвинения, сказал, что для Старца Паисия это почетная награда.

Старец писал: «Блаженны радующиеся тогда, когда их несправедливо обвиняют, а не тогда, когда их справедливо хвалят за их добродетельную жизнь. Именно в этом заключается признак святости»[151]. Поэтому, слыша обвинения против себя, Старец радовался и по какому-то поводу просил одного человека: «А ты меня поноси, перемывай мне кости. Можешь меня поносить?»

Другой монах, встречая на дороге идущих к Старцу Паисию паломников, говорил им: «Ну что вы идете к этому Паисию?» И городил целую кучу самых различных обвинений. Старец узнавал об этом, однако не расстраивался и объяснений не требовал. Обвинения нравились ему больше, чем похвала. «Совершенство смирения состоит в том, чтобы с радостью переносить ложные обвинения»[152]. Старец даже посылал в благословение своему обвинителю вещи и продукты. Однако бесстрастно перенося клевету, Старец не выносил лицемерия, подобно тому как и Господь жестко обличил лицемерие фарисеев словами:«Горе вам», — словами, которые не произнес о других грешниках. Однажды, когда обвинитель Старца встретил на дороге его самого, и, всем своим видом изображая благоговение, со словами: «Святой мой Геронда!» — хотел положить ему поклон и поцеловать руку, Старец сказал ему: «В следующий раз будь поискреннее».

О смирении Старец говорил: «Недостаточно лишь изгонять помыслы гордости, надо еще и поразмыслить о жертве и о благодеяниях Бога, и о нашей собственной неблагодарности. Тогда наше сердце — будь оно даже гранитным — сокрушается. Когда человек познает себя, тогда смирение становится его состоянием. Бог приходит и вселяется в такого человека, а молитва Иисусова творится сама собой». Познание себя ведет ко смирению и является «основанием, корнем и началом всякой благости»[153].

Старец верил в то, что достоинства смиренного человека больше, чем достоинства всего мира. Такой человек сильнее, чем все остальные. Чтобы у монаха была сила в молитве и борьбе, ему надо иметь смирение, которое скрывает в себе Божественную силу. Имея гордость, монах ослабевает и душою, и телом. А подвизаясь смиренно, он имеет силы — хотя бы его подвиги были и не столь велики.

Желая показать, к какому результату приводит смирение, Старец рассказывал следующий случай: «Как-то раз заболел котенок. Бедняжку тошнило, и он мучился. При виде его страданий мне стало больно. Я перекрестил его, но это ему не помогло. “Ах ты, непутевый, — говорю я себе, — ты даже котенку не в состоянии помочь!”. И как только я смирился — котенок тут же выздоровел».

Старец констатировал: «Нынче смирение не в цене. Люди не знают его достоинства и силы, не стремятся его приобрести. И однако смирение настолько необходимо, что оно возводит нас на Небо. Поэтому смирение и называется “высототворным”. На Небо восходят не мирским подъемом, но духовным спуском — то есть смирением. Человек смиряющийся и внимательный будет спасен. Монах должен сделать смирение своим состоянием, и это особенно необходимо в последнее мгновение его жизни».

Старец желал, чтобы смирение было его спутником и после его кончины. Незадолго до смерти он по секрету просил одного человека: «Когда я умру, бросьте меня в овраг деревни Агиа Параскеви[154], чтобы меня съели собаки». А до этого он говорил: «Я хотел бы, чтобы после извлечения из могилы мои кости оказались черными[155], чтобы люди, увидев это, сказали: “Ах, так вот что за фрукт был этот Паисий!” Если это произойдет, люди не будут нас почитать».

Желая избежать проявлений чести во время своих похорон, а также впоследствии, Старец хотел почить и быть в безвестности погребенным на Святой Горе. Но, получив внутреннее извещение о том, что воля Божия не в этом, а в другом, он смиренно оказал ей послушание и отсек даже свое последнее желание. Единственное, о чем он попросил, — чтобы на его похороны никого не звали.

Среди монахов есть простые благословенные старцы, которые, находясь на высоте добродетели, этого не понимают. По многой простоте они и не подозревают о том, каким духовным богатством обладают. Один из таких «старичков», видя Нетварный Свет, не знал о том, что он видит. Он думал, что по ночам такой Свет освещает всех монахов и что этот Свет возникает и исчезает сам по себе.

Старец Паисий к таким монахам не относился. Да, он имел блаженную простоту, святость жизни, он видел Нетварный Свет и переживал высокие состояния. Однако при этом он обладал и духовным ведением. Он очень хорошо знал о том, что переживаемые им — явления Божественные, что это редкие благодатные состояния, однако еще лучше он знал и о том, что эти явления и состояния происходят от Бога, и о том, что его собственное — только грехи. Старец всецело осознавал, что все это — милостыня, которую оказал ему Бог. Поэтому он говорил: «Я — консервная банка, которая сверкает на солнце и кажется золотой. Но эта банка пуста. Если меня покинет Благодать Божия, я стану самым большим озорником и буду проводить время в злачных местах вокруг площади Согласия[156], тогда как еще будучи мирянином, я ни разу не заходил даже в кофейню».

Старец совершенно не брал в расчет свое великое подвижничество, потому что совершал его не «ради мздовоздаяния», но от любви ко Христу. Он чувствовал себя помилованным Богом и обязанным Ему. Он воздыхал и испытывал боль от того, что, как ему казалось, он ничего [для Него] не сделал. «Я был знаком со святыми, и поэтому мне надо было сделать многое», — говорил он. Он чувствовал, что не воздал Богу за Его дарования, что ему не удалось принести Ему то, что должно.

Многие почитали Старца как Святого, другие — совсем немногие — обвиняли его как колдуна. Сам же он, с осознанием того, кто он есть на самом деле, говорил: «Я и не святой, и не колдун. Я грешный человек, который пытается бороться. Во Вселенной я вижу себя крохотной пылинкой. Так пусть эта пылинка, по крайней мере, будет чистой».

Таков был Старец — великий, погруженный в бездну своего «блаженного и богатого смирения», с полным осознанием данных ему Божественных дарований, но одновременно — с осознанием своего недостоинства. 

 Делатель и проповедник покаяния

Как-то раз, после одного из своих выездов в мир, Старец сказал: «Сегодня грех вошел в моду. Из тех людей, с которыми я встречался и беседовал, на исповеди было менее десяти процентов. Я испытываю потребность исповедоваться каждый день, а они — не находят в себе грехов!»

Сам Старец жил в другом духовном пространстве. Он оценивал свои поступки иначе, чем люди мира сего. Для других он всегда находил смягчающие вину обстоятельства, однако самого себя — судил строго. Он говорил: «Залог того, что кто-то ведет подлинную духовную жизнь, это — большая строгость к себе самому и — много снисходительности к другим. Человек не должен использовать каноны, как пушки, против других людей». Старец занимался тонким духовным деланием. Он каялся, исповедовался и, подражая Святым, с любочестием совершал подвиги и соблюдал монашеские правила, будучи побуждаем к этому лишь собственным произволением. Он говорил: «Когда Святые называли себя грешниками, они в это верили. Их духовные очи стали подобны микроскопам, и свои даже незначительные — прегрешения — они видели как большие грехи».

Когда Старец говорил о себе самом, могло создаться впечатление, что он великий грешник. Он напряженно переживал покаяние, однако в себе испытывал утешение и радость, которые передавались и тем, с кем он общался.

Его покаяние было огненным, и поэтому он чувствовал необходимость часто исповедоваться. Какое-то время, помимо прочих подвижнических подвигов и трудов, он каждый день совершал семьдесят семь четок-трехсотниц с Иисусовой молитвой и крестным знамением. Он символически «семьдесят крат седмерицею» просил у Бога прощения. Веря в то, что он — великий грешник, Старец пламенно умолял Бога, чтобы Он его помиловал и даровал ему прощение грехов.

Возделывая покаяние, Старец часто читал Великий канон святого Андрея Критского, который выучил наизусть. Также ему нравилась молитва Манассии[157], которая помогала ему в покаянии. Когда с сокрушенным духом и смиренною душою он читал эту молитву, то вставал на колени, падал ниц, повергался в прах.

Когда в его каливе совершалась Божественная литургия, Старец перед причащением вставал на колени и просил священника прочитать над ним разрешительную молитву. Он прижимал лицо к полу, и было слышно, как из-под епитрахили раздаются глубокие сердечные воздыхания. Однажды на запричастном стихе он запел тропарь «Всем предстательствуеши Благая…». Его голос дрожал от умиления. Слова псалмопения как бы выходили из глубин его внутреннего человека. Было такое чувство, что его сердце с корнем исторгается со своего места. Дойдя до слов «Иного бо не имамы грешнии к Богу…», Старец не выдержал. Он разразился рыданиями, и, хотя пытался скрыть свое умиление, выйдя из церкви и притворяясь, будто хочет высморкаться, присутствовавшие поняли, в каком состоянии он находится.

Один священник приехал в паломничество на Святую Гору и оказался на Всенощном бдении в монастыре Ставроникита. На него произвел впечатление стоявший в соседней стасидии монах, плакавший в продолжение всего бдения. Священник заметил этот плач, хотя монах и старался его скрыть. Потом, спросив у кого-то из братии, кто этот монах, священник узнал, что это был Старец Паисий.

О слезах Старец говорил: «Слезы бывают многих видов. Слезы покаяния — это надежные слезы, потому что они очищают от грехов и приносят духовную мзду. Однако эти слезы истощают организм. А бывают и тихие, бесшумные слезы, которые внешне не видимы. Одно единственное воздыхание часто стоит выше, чем чашка или даже целое ведро, полное слез».

В другой раз Старца посетил живший в пустыне пожилой монах. Он пришел удостовериться в том, что рассказывали о Старце. Задавая Старцу вопросы, монах пытался понять, в каком духовном состоянии тот находится. Старец рассказывал: «Три часа подряд он читал мне лекцию по теории Иисусовой молитвы. Он начитался книг об умном делании. То есть все, что было написано об умном делании, он прочел. Он говорил: “Если молящийся приходит в такое-то состояние, то с ним происходит то-то, а если он переходит в такое-то состояние, то его осеняет то-то… А ты в каком состоянии находишься?”

— В каком еще, — говорю, — состоянии? Ни в каком состоянии я не нахожусь.

— А что ты тогда здесь делаешь?

— Что я здесь делаю? Я прошу Бога, чтобы Он дал мне познать самого себя. Если я познаю самого себя, то буду иметь покаяние. Если ко мне придет покаяние, то придет и смирение, а за ними — придет Благодать. Поэтому я и прошу: покаяния, покаяния, покаяния. После этого Бог посылает Свою Благодать».

Святая жизнь Старца, подобно некоему указателю, молча указывала людям направление ко Господу Иисусу Христу, а сам он своими словами всем проповедовал покаяние: «Не надо просить у Бога ни света, ни дарования, ничего другого, но лишь одного: покаяния, покаяния, покаяния». Одним из самых скромных примеров покаяния Старца было его «вретище» — мешок, который он, молясь в своей келье, набрасывал себе на спину — как делали молящиеся «вовретище и пепле» пророки и преподобный Арсений Каппадокийский.

Множество людей приходили к Старцу, открывали перед ним свое сердце и просили о помощи. Старец объяснял им, что он не духовник: «Идите к духовнику и поисповедуйтесь». Как-то раз один из паломников ответил ему на это: «Геронда, ты голодному дорогу не показывай, дорогу он и сам знает. Голодному, чтобы наесться, нужна не дорога, а кусок хлеба».

Старец принимал таких людей, однако объяснял им, что беседа и совет — это одно, а Таинство Исповеди — это другое. Он подчеркивал, что людям надо обязательно пойти к духовнику, поисповедоваться, а духовник должен прочитать над ними разрешительную молитву. Старец подчеркивал, что это необходимо не только для спасения их души, но это еще и некая подготовка для беседы с ним. «Если вы не исповедовались, — говорил он, — то ваш ум замутнен, — и мы с вами к взаимопониманию прийти не сможем».

Один человек, имевший серьезную проблему, пришел к Старцу, чтобы попросить его о молитве. Старец посоветовал ему пойти на исповедь. Почти в отчаянии, этот человек стал возражать, что он пришел к святому человеку, для того чтобы тот ему помог, а он начинает говорить ему о какой-то исповеди. Старец ответил: «Я могу помочь именно так — с помощью исповеди».

Старцу было жалко тех, кто не кается, и он молился о них. Людей равнодушных он старался привести в чувство, старался, чтобы они сами поняли необходимость исповеди. Когда один человек впервые пришел к Старцу, тот ему не открыл. Из-за калитки он поговорил с ним, назвал его по имени и сказал, чтобы он пришел к нему после исповеди — поскольку понял, что человек не исповедовался в своих грехах. Когда этот человек послушался Старца и после исповеди пришел к нему снова, Старец открыл ему и с улыбкой сказал: «Ну вот — сейчас ты в порядке. Пойдем, поговорим о том, что тебя беспокоит» — и сам назвал проблему, с какой пришел к нему этот человек.

Когда Старец видел, что человек кается и меняет образ жизни с греховного на добродетельный, он не скрывал радости. Он сострадал вместе с кающимися и укреплял их. Своей любовью он, словно смазкой, покрывал грехи кающихся и помогал им прийти к покаянию. Он удивлялся и огорчался, видя, что падение в грех приводит людей к малодушию и отчаянию. Он говорил: «Но ведь есть покаяние! Неужели твои грехи превосходят милость Божию?» И добавлял: «Меня не интересует — насколько великий грешник тот или иной человек. Меня беспокоит, познал ли он самого себя. Бог будет судить каждого из нас в соответствии с тем деланием, которое мы совершили по отношению к своему ветхому человеку. Если душа отсекает свои недостатки, то она предстает пред Христом прекрасной».

Когда знакомый Старцу монах, поправ свои монашеские обеты, снял схиму и вернулся в мир, Старец с кем-то из знакомых послал ему записку с просьбой вернуться и с обещанием, что он возьмет его к себе в послушники, хотя известно, что послушников он не брал. И Старец, действительно, с радостью взял бы этого монаха в послушники, пойдя на эту жертву ради спасения его души. Потом, когда этого монаха забрали в армию, Старец сам посетил его в части, где тот служил, и говорил с ним о покаянии.

Однажды Старца посетил паломник, который спрашивал его «о высотах духовных и небесных». Старец в беседе с ним подчеркивал значение покаяния и смирения. Собеседник вновь пытался повернуть разговор на высокие духовные дарования и благодатные состояния. Однако Старец вновь перевел разговор на покаяние. Собеседник приуныл, потому что много слышал о святости, о дарованиях Старца, а тот беседовал с ним только о покаянии.

Если к Старцу приходил больной и просил помолиться о его здоровье, Старец советовал ему поисповедоваться и причаститься. То же самое он советовал студентам, приходившим просить его молитв об успехах в учебе. Семейным парам, у которых были проблемы, Старец советовал иметь духовника, исповедоваться, причащаться и жить духовной жизнью. То есть в качестве универсального и сильного лекарства от всех болезней, он «прописывал» людям покаяние. Покаяние составляло ядро его проповеди.

Старец огорчался из-за того, что «люди утеряли чувство покаяния. Они грешат, и совесть их в этом не обличает. Хотя у нашего внутреннего человека столько работы, что она никогда не кончится. Покаяние никогда не заканчивается, подобно тому как над резной деревянной иконой можно трудиться с увеличительным стеклом хоть всю жизнь. Если человек не начнет работать над самим собой, то диавол найдет ему другую работу — заниматься другими. Необходимо стяжать духовную чуткость. Христианин должен увидеть страсти, живущие у него внутри, каяться в них, а не стараться их забыть. Европейцы, как крышкой, покрывают сверху свою совесть, а потом живут так, что их нельзя назвать ни больными, ни здоровыми. Если в нашей духовной жизни происходит падение, то нам надо не расстраиваться, а приводить себя в порядок. Я, когда видел какой-то из своих грехов, — радовался. Я радовался тому, что мне открылась одна из моих ран и я могу ее исцелить. Вот, предположим, человек разбивает стакан и после этого смеется. Беда не в том, что он разбил этот стакан, а в том, что он не осознает того, что он сделал. Раз он смеется, раз он не осознает своей ошибки, то он будет разбивать стаканы еще и еще. Печаль человека должна соответствовать степени его прегрешений, потому что в противном случае он будет впадать в те же самые грехи».

Из своего опыта Старец учил: «В духовной жизни действуют духовные законы. Если мы искренне покаемся в каком-то из наших грехов, то потом нам не надо будет расплачиваться за него болезнью. Болезни или несправедливости Бог попускает за те из наших грехов, которые мы не осознаем».

Кроме этого, Старец советовал всем покаяние, для того «чтобы избежать брани. Ведь мы сами провоцируем диавола вести против нас брань своими грехами. Этот мир пришел в негодность, поэтому он и погибнет — если, конечно, не покается. Этот мир похож на дырявый мешок, настолько дырявый, что его уже невозможно заштопать. Может быть, только Бог сможет перешить этот дырявый мешок в какой-нибудь крохотный мешочек». Одному монаху Старец говорил: «Мы несем ответственность за то, что происходит: ты это понимаешь? Тот, кто старается стать лучше, влияет и на тех, кто находится вокруг него, и на весь мир. Если бы я был святым, то своей молитвой я бы очень помог людям». Старец особо подчеркивал значение покаяния в монашеской жизни, он говорил о монахах, что они одеваются в покаяние. Вся жизнь монаха есть покаяние.

В это спасительное покаяние оделся и сам Старец, став его великим делателем и проповедником.

 

 Нестяжание

Необыкновенно последовательно Старец соблюдал обет нестяжания, данный им Господу в день своего монашеского пострига.

Когда Старец был в Эсфигмене и после пострига его перевели в новую келью, то он нашел в ней три подрясника. Старец подумал, что один подрясник он будет надевать в церковь, другой — на послушание, а в третьем находиться в келье. Но, подумав так, он осудил себя: «Да, замечательное ты нашел себе оправдание». После этого он отнес два подрясника рухольному, себе оставив только один — тот, который был на нем. Уходя из монастыря, он не взял с собой ничего. У него не было даже простой монашеской сумки. Постирав коврик, на котором он совершал в келье земные поклоны, он сшил его края, приделал к ним веревку и получилась сумка, в которую, уходя из Эсфигмена, он положил свою рясу.

Когда он жил в монастыре Стомион, у него тоже был только один подрясник. Другой одежды у Старца не было. Стирая свой подрясник и вешая его сушиться, он закутывался в рясу. Он говорил: «Второй подрясник не нужен».

Когда он жил на Синае, его нестяжание достигло наивысшей точки. В его аскетирии не было ничего из вещей века сего.

Когда Старец жил в келье Честного Креста, вся его «келарня» — то есть склад — состояла из маленького сундучка. Этот сундучок стоял в конце коридора, соединявшего келью с церковью. Старец использовал сундучок и как сиденье, и как стол, и для того, чтобы складывать в него немногие необходимые ему продукты: сухари, немного риса, маслин и баночку меда. Но, несмотря на настоящую бедность, когда он угощал кого-нибудь в своей келье, его страннолюбие было щедрым и поистине царским, потому что щедрым и страннолюбивым было его душевное расположение.

Преподобный Арсений Каппадокийский, явившись Старцу Паисию, сказал ему: «Меня заставляет любить тебя еще больше то, что на почте ты не принимаешь денежных переводов. Ведь я слежу за тобой и на почте». Действительно, Старец попросил работников почтового отделения Кариеса, чтобы они возвращали приходившие ему почтовые переводы отправителям. Старец лишь записывал имена людей, присылавших ему деньги, чтобы их поминать, а иногда — и их адреса, чтобы посылать им что-то в благословение. Старец предупреждал таких людей, что если они вновь пришлют ему перевод или посылку, то он перестанет их поминать. Он много раз просил почтовых работников, чтобы они возвращали отправителям и приходившие ему посылки, но, видя, что для них это обременительно, получал посылки, чтобы их не расстраивать. Несмотря на то что днем он очень уставал, вечером он садился и разбирал эти посылки, с рассуждением раскладывая их по кучкам — в соответствии с нуждами других монахов. Потом в рюкзаке он относил им эти вещи или просил об этом других отцов. Так сам он оставался нестяжательным и был«яко нищ, а многи богатящ»[158]. Любые вещи, кроме тех, в которых он испытывал острую необходимость, — по его же собственным строгим критериям — он считал бременем, которое его огорчало и от которого он стремился избавиться. Он говорил: «Когда у меня есть [лишние] вещи, я чувствую себя так, словно на мое тело надета тесная, сдавливающая майка».

В хранении нестяжания Старца затрудняло то, что облагодетельствованные им лица несли и присылали ему подарки. Для чуткого Старца подвиг стал вдвойне обременителен: с одной стороны, постараться отказаться от этих подарков и приношений так, чтобы не расстроить и не ранить людей, желавших ему что-то подарить, а с другой стороны — рассудительно раздавать другим то, что он все же был вынужден принять — так, чтобы при этом не оскорбить и дарителей. Однажды мать больного ребенка прислала Старцу тысячу драхм. Расстроенный Старец в связи с этим 4 марта 1971 года писал человеку, знавшему ту женщину: «Чтобы Вы поняли меня лучше, я приведу пример. В то время как я громко стучу в Христовы двери молитвой, деньги, которые присылают мне люди, желающие меня за эту молитву отблагодарить, превращаются в камень. Он бьет меня по голове и оглушает меня так, что я перестаю даже молиться — до тех пор пока не найду, кому эти деньги отдать, а это тоже нелегко — ведь как ни старайся, все равно получишь духовный ущерб. Говорю Вам искренне: со вчерашнего вечера и до сего — тоже вечернего — часа я не мог сосредоточиться, потому что мне надо было найти, кому отдать эти деньги. Несчастные люди прислали мне их от своей большой любви, и я их за это поблагодарю. Но я пишу Вам для того, чтобы в следующий раз Вы мне тоже помогли. Я начал с детских домов в Греции, а потихоньку добрался даже до Кении, до несчастных православных негритят, а потом опять “переключился” на несчастных деток, которые просят помощи здесь, в Греции…»

Если Старец находил в келье деньги, которые кто-то из посетителей оставлял ему тайком, он вкладывал купюры в книги и дарил эти книги бедным детям, учившимся в Афониаде. Если он догадывался, кто ему эти деньги оставил, то посылал этому человеку в благословение иконки и другие вещи, стоимость которых была намного выше оставленных ему денег. Это было его принципом: давать больше, чем принимать.

Когда Старец жил на Катунаках, его посетил один человек. Старец приготовил обед и угостил посетителя. Тот попросил продать ему несколько деревянных иконок. «Сейчас, — ответил Старец, — у меня нет времени на рукоделие». Однако посетитель тайно оставил Старцу двести драхм и свой адрес. Вскоре он получил по почте пятьдесят деревянных иконок, которые стоили гораздо больше, чем двести драхм.

Продавал рукоделие Старец очень редко. Обычно он раздавал свое рукоделие в благословение людям. Он имел абсолютное доверие Промыслу Божию и поэтому о себе не беспокоился и денег на собственные нужды не держал. И Бог промышлял о нем, присылая ему то, в чем он нуждался.

Старец не принимал денег и от тех людей, которых поминал. Он писал: «Если мне понадобятся деньги и случится так, что в то же время Вы пришлете мне письмо с просьбой помолиться о серьезной мучающей Вас проблеме, то знайте, что я предпочту занять у кого-то еще и потихоньку своим скромным рукоделием отдать долг — чем просить денег у Вас».

Если у Старца оказывались деньги, он старался их раздать. Однажды у него оказалось пятьсот драхм, и он хотел дать их одному студенту. Юноша заколебался. Он не хотел брать эти деньги, зная бедность самого Старца. «Не надо, Геронда, не надо! У меня есть деньги!» — отнекивался студент. «А сколько миллионов?» — в шутку спросил Старец и убедил его принять помощь.

Переселяясь из каливы батюшки Тихона в «Панагуду», Старец нагрузил все свои вещи на двух мулов. Больше всего места занимал тяжелый пресс, с помощью которого он делал штампованные иконки, и годичный набор Миней[159]. Личных вещей было совсем немного. Они умещались в один рюкзак, и он мог носить их за собой — как улитка или кочевник. Таково было все его имущество.

Когда он переселялся в «Панагуду», у него было всего двести пятьдесят драхм, и он дал их в задаток мастеру, у которого заказал маленькое железное окошко для храмика кельи, в которую переселялся.

Когда Старцу было нужно выехать в мир, у него не было денег на билеты. Часто он был вынужден просить деньги в долг. Также ему было трудно скопить деньги, чтобы купить дров на зиму, — это случалось в последние годы, когда у него уже не оставалось времени на то, чтобы заготовить дрова самому. Когда знакомые Старца предлагали заплатить за дрова, он отказывался и просил помочь стареньким нуждавшимся монахам.

Его ряса и подрясник были истрепанными и старыми, но чистыми. Однажды, когда он выехал в мир, его знакомый заказал у портного новую рясу для Старца, полагая, что он носит дырявую, потому что не может купить себе новую. Но Старец эту рясу не принял. Однако вскоре он сам заказал себе новую рясу и больше такими предложениями его не беспокоили.

Несмотря на то что Старец жил в каливе и общался со многими людьми, он хранил обет нестяжания, подобно отшельнику. Некоторые имевшиеся у него вещи он держал ради людей, «яко имущ и не содержаяй»[160].

Однажды Старца посетил пожилой монах, старец Викентий. В этом монахе была скрыта какая-то тайна. Он носил монашескую скуфью, короткое пальто и выглядел как что-то среднее между монахом и мирянином. С мешком за плечами он ходил по конаками[161] по кельям в Кариесе и вещи, которые ему давали, складывал в этот мешок. Потом он тайно шел к беднякам и больным и раздавал им собранные вещи.

И вот однажды таинственный старец Викентий пришел в «Панагуду», развалился во дворе и стал спрашивать Старца Паисия: «А это у тебя есть? А то у тебя есть?» Старец на все давал утвердительный ответ и отдавал отцу Викентию все, чего бы тот у него ни попросил. Тогда, набив свой мешок благословениями, посланный Богом Старец Викентий ушел. Если можно так выразиться, он взвесил и испытал любовь Старца Паисия и убедился в ее искренности и чистоте.

Старец после этого случая говорил: «На меня произвело впечатление, что вещи, которые он у меня просил, действительно были мне нужны. Он попросил у меня пятьсот драхм — я дал ему тысячу триста. Потом он забрал у меня увеличительное стекло с удобной ручкой, плащ, оставил меня без продуктов, без керосина и так далее. Да, или он пришел в великую меру, или же Бог просвещает его вести себя так, чтобы мы познали самих себя, увидели, не привязано ли наше сердце к чему-то материальному, хотя и необходимому нам».

Старец говорил: «Если у нас что-то попросят и мы жалеем отдать эту вещь или если мы огорчаемся, когда что-то теряем, это значит, что мы любим вещь больше, чем Христа. Если человек радуется, отдавая, и огорчается, принимая, — это хороший знак. Если кто-то войдет в мою келью и вычистит ее до последнего гвоздя, меня это нисколько не огорчит. Однако если я услышу, как кто-то хулит Христа или Пресвятую Богородицу, или же увижу, например, что кто-то ломает часовенку, тогда я отдам всего себя, защищая святыню».

Выезжая со Святой Афонской Горы в последний раз в жизни, Старец имел с собой лишь маленький рюкзачок, в котором лежала одна ряса и какие-то благословения. Поняв, что на Святую Гору ему уже не вернуться, он попросил, чтобы ему привезли великосхимническое облачение и куколь. Материальных ценностей, денег, дорогого антиквариата у него не только никогда не было, но он никогда и не старался это приобрести.

Люди мира сего не могут понять смысл добродетели нестяжания. Нестяжание и девство — это не заповеди Бога, данные всем людям, но — монашеские добродетели. Нестяжание и девство — это те жертвы, которые монахи сами, по своему любочестию, приносят Господу.

Своей жизнью Старец учил тому, что утешение и радость монаха находится не в материальном, а в Боге. Тому, кто хочет Его достичь, очень помогает нестяжание — это «истинное имение». Поэтому Старец говорил: «Чем больше выбрасываешь (то есть даешь милостыню) — тем выше летишь[162] (то есть духовно восходишь)». Стяжание монахом денег и материальных благ Старец считал неудачей и опасным препятствием. Он желал, чтобы монах «не жил чужими благословениями, но раздавал благословения сам».

Так, свободный от всякого материального пристрастия, Старец вступил на монашеское поприще и ушел из этой жизни материально нищим, но богатым сокровищем своего нестяжания.

Нищ бе, богатства бескрайнего ради, И ничтоже имущ имети многая мни[163]. 

 «Алчность подвижничества»

Как монахи, так и миряне называли Старца Паисия «подвижник». Это имя было дано ему за аскетические подвиги. Самому Старцу его «прозвище» не нравилось, и он от него уклонялся.

Однако сами дела Старца доказывают его великое подвижничество. В этой главе будет изложено немногое — то, что ему не удалось скрыть, и то, что сам он открывал другим ради духовного назидания. Многие из его подвигов остались тайными и неведомыми людям. Однако о них ведал Бог, Который и воздаст Старцу за его труды. О некоторых подвигах Старца не будет упомянуто сознательно, потому что они превосходят обычную меру подвижничества и могут быть поняты неправильно.

Уже с юношеского возраста Старец подвизался, беря на себя изнурительные посты. Будучи солдатом, он продолжал строго поститься среди невзгод, снегов и опасностей.

Когда он вступил в общежитие, вначале его организму было немного трудно от постов, изнурительных послушаний и малого сна. Однако вскоре он к этому привык.

Подвизаясь в монастыре Стомион, он очень много работал и очень мало ел. Его желудок, как он сам говорил, стал «как у птички». На сутки ему хватало кружки чая и немного сухарей.

На Синае Старец жил ангельской жизнью, так, как живут бесплотные. Будучи свободным от всякого земного пристрастия, он подчинил плоть духу. Его тело утончилось, стало невесомым, воздушным, приобрело подвижническую благодать, однако одновременно было мужественным, бесстрашным и гибким, как у атлета. Живя в Синайской пустыне, он провел целый Великий пост, вкушая одно лишь Божественное Причастие. Он вкушал немного пищи только по воскресеньям, а в остальные дни, если это было необходимо, пил лишь немного воды.

Переселившись в Иверский скит и увидев, что возле его новой кельи смоковницу и вишню, он сказал: «Слава Богу, этого мне хватит, чтобы жить здесь. Человеку, чтобы поддерживать себя, нужно немного». Живя в Иверском скиту, Старец три месяца питался только кедровыми орехами. Там, неподалеку, росло несколько кедров. Но можно ли было набрать с них хотя бы две-три ложки орехов на каждый день? Такого количества пищи было достаточно для пропитания лишь такому настоящему аскету, каким был Старец Паисий.

Хотя аскеза приносила ему радость, хотя он вкушал«воздержания сладость», его аскеза была прервана после операции на легких. Оказывая послушание врачам, он ел то, что ему давали, даже мясо.

Однако, вернувшись на Святую Гору, он вновь отдал себя изнурительным постам. Как-то, желая оказать пользу одному из своих учеников, он сказал ему: «Я старался применить в своей жизни то, что написано в книгах. Я проводил без пищи целые дни и доходил до того, что не мог даже поднять ноги. У меня не было сил, чтобы выйти с тропинки на дорогу. Я боялся, что кто-нибудь увидит меня упавшим. Тогда я просил Божию Матерь, чтобы Она дала мне силы. Потом хватался за ветки и подтягивался руками, чтобы идти дальше».

Каждый день Старец держал Девятый час[164], а, желая помочь тем, кто нуждался в помощи, воздерживался от пищи и воды три дня подряд. То есть он сопровождал свою молитву о нуждавшихся людях с жертвой поста. В Успенский пост он все дни, кроме субботы и воскресенья, старался ничего не есть — в честь Пресвятой Богородицы. К установленным Церковью многодневным постам Старец добавлял свои собственные многодневные посты — когда молился о каком-то серьезном вопросе или о страждущем человеке.

Обычно Старец ел то, что не требовало варки или другого приготовления на огне. «К счастью, — говорил он, — приготовления пищи в моем распорядке дня нет». Однако когда в последние годы его жизни один из монахов иногда приносил ему приготовленное на огне кушанье, Старец, ради любви, ел его и говорил: «Желудок иногда хочет поесть и чего-нибудь приготовленного на огне».

Однажды его спросили: «Геронда, как Ваш желудок не испортился от стольких постов?» Он ответил: «Желудок от постов не портится. Однако если человек расстраивается, то ему надо есть. Потому что, когда человек расстраивается, его желудок постоянно вырабатывает желудочный сок, который должен вырабатываться только для переваривания пищи. Сок разъедает стенки желудка, и он начинает болеть. Человек должен есть в соответствии с тем состоянием, в котором находится. Он может проявить воздержание и поесть поменьше? Пусть ест поменьше. Если человек [духовно] преуспевает, то он вкушает мало пищи, а силы в себе чувствует такие, как если бы ел как обычно. Это происходит потому, что он питается духовно и та немногая пища, которой он обходится, достаточна для поддержания его жизни». Сам Старец обычно ел из маленькой тарелочки, в которой помещалось немного пищи.

Он стремился к тому, чтобы никто не узнал, как он постится. Когда он бывал в гостях, то не держал «Девятого часа» и ел то, что давали — если для него не было в том [духовного] вреда. Когда он жил в келье Честного Креста, знакомый антипросоп одного из монастырей позвал его в конак этого монастыря в Кариесе, чтобы побеседовать с ним. После беседы он устроил для Старца трапезу. Старец съел все, что было на блюде и даже подтер блюдо хлебным мякишем. Только Бог знает о том, как он постился после этого у себя в келье.

Он не хотел дать никому даже малейшего повода «заподозрить» его в том, что он строго постится. Единственным, чего не удавалось скрыть, было его худое изможденное тело — «предатель», рассказывающий о его великих постах другим. Бесы, нападая на Старца, обзывали его «костлявым» и в этом случае не врали. Когда, будучи в монастыре Стомион, он принес в деревню возле Коницы ковчег со святыми мощами, один старик, указывая на ковчег, а потом на лицо Старца, сказал: «И здесь я вижу кости, и тут — кости». В более молодом возрасте он был как тень, как бесплотное существо, таким худым, словно у него совсем не было желудка. В своей книге о Хаджи Георгии[165] Отец Паисий писал, что преподобный Старец от любочестия принес свою плоть в жертву ради любви к Богу. То же самое можно сказать и о нем самом.

Добрая привычка всегдашнего поста помогла Старцу достичь высоких мер аскезы, помогла ему стать великим постником. Он говорил: «В аскезе очень помогает привычка. Привыкнув подвизаться с юности, потом человек уже не испытывает трудностей». Однако еще больше Старцу в его подвиге помогало умение владеть собой, умение держать себя в руках. Когда после продолжительного поста его тело жаловалось и просило утешения, Старец начинал с ним беседовать: «Чего тебе нужно? Вот, пойди выпей чашку чая, тебе этого хватит». И он пил «пустой» чай — даже без сухаря. Когда от поста у него начинались головокружения, он все равно не ел пищи, но пил воду, «обманывая» таким образом голод и продолжая пост.

Кроме строгого поста, Старец каждую ночь совершал Всенощное бдение, проводя ночь в молитве. «Постом, бдением, молитвою небесная дарования прием… »[166].

Живя в Эсфигмене, Старец спал около получаса в сутки. Спал он на полу: на каменных плитах или на кирпичах. Позже, когда он спал на сколоченной из досок кровати, не желая иметь покоя даже во сне, он клал под матрас камни. Когда в монастыре Стомион один из паломников случайно увидел доски, на которых он спал, и сказал ему: «Отче, больно тяжелый ты избрал путь», — то он ответил: «Если ты хочешь чего-то так же сильно, как я желал подвижнической жизни, потом это “что-то” становится приятным».

И Старец действительно чувствовал себя очень радостно, ложась на свое подвижническое ложе, где «подушкой» был обрубок дерева, а «периной» — деревянные доски. От жестких досок его поясница была черной, но он радовался, потому что читал у аввы Исаака следующее: «Прежде всех страстей любление себя, а прежде всех добродетелей — пренебрежение покоем»[167], потому что «покой питает и умножает страсти»[168].

Днем Старец никогда не отдыхал. В последние годы жизни, когда целый день он отдавал приходившим к нему людям, он немного изменил свой устав и отдыхал до трех часов в сутки. Около полуночи он вставал и молился по четкам. Однако часто он отдыхал три часа не в сутки, а в трое суток. Постом он смирял свое тело, бдениями — очищал и утончал свой ум.

Ночной молитве он отдавал всего себя, все свои силы. Он выбивался из сил, совершая «всенощные стояния» и бесчисленные коленопреклонения. В старости он стал молиться в стасидии и опираясь на особый деревянный костыль в форме буквы «Т», который монахи используют при келейной молитве. Кроме этого, Старец обвязывался веревкой, другой конец которой был прикреплен к потолку его кельи, чтобы молиться, стоя на ногах — как новый пророк Моисей. Когда он уставал, то продолжал молитву, вставая на колени, давая таким образом каплю покоя своему изнуренному телу.

О бдении Старец говорил: «Дремота приводит монаха в негодность и лишает его общения с Богом. Необходима непрестанная борьба и принуждение себя. В первое мгновение ночной молитвы нам надо проявить по отношению к себе немного принуждения. Первая фаланга бесов налетает, но, если мы оказываем сопротивление, уносится прочь. Давайте не будем совершать бдение, для того чтобы получить от него удовольствие. Мы можем совершать бдение, например, возле больного и говорить: “Боже мой, исцели его, чтобы он выздоровел и тоже мог Тебя славословить”, и после этого мы сами начинаем славословить Бога. Или: “Боже мой, дай сон людям, которые не могут уснуть либо от боли, либо оттого, что их нервы натянуты как струны, и они принимают снотворное”».

Как Старец ни старался скрыть свои подвиги, некоторые из них не оставались незамеченными. Накануне Всенощных бдений его почти целыми днями занимали люди со своими проблемами. Где-нибудь на закате солнца к нему в каливу заходили знакомые монахи, и вместе с ними он шел на Всенощную. Почти всю ночь он стоял в стасидии и не садился, а на рассвете возвращался в свою келью. Разве у него оставалось время для того, чтобы отдохнуть? С самого утра к его келье сходилось множество страждущих людей, настоятельно просящих, чтобы он их принял. Как он мог это выдержать? Где он находил силы? Ведь он был стар и немощен…

И, несмотря на все это, он не нарушал своего устава и не умерял подвижничества. Труд, пост, бдение, утешение страждущих, молитва и бескомпромиссное исполнение своих монашеских обязанностей. «Непрестанное понуждение естества» — с мудрованием и расположением мученика.

«Милуя всю тварь» — одушевленную и бездушную, сострадая даже диаволу, по отношению к самому себе Старец был немилостивым и неуступчивым — как и все Святые. Он не оказывал своему «скудельному сосуду», то есть своему телу, самолюбивого снисхождения и давал ему меньше того, в чем оно действительно нуждалось. Другим Старец советовал: «По отношению к телу будем исполнять лишь то, что необходимо, потому что то, что больше необходимого, — есть похоть, которая изгоняет из сердца Христа, занимает там Его место и оставляет после себя засуху и пустоту».

В начале монашеской жизни Старец подвизался с дотошностью, скрупулезностью и принуждением себя. Впоследствии он не имел в этом столь большой необходимости, потому что его духовный плод созрел. Аскеза стала уже образом его жизни, и, когда это было необходимо, он мог допустить определенное отклонение от «буквы». Старец советовал: «Сейчас, пока вы молодые, подвизайтесь, потому что потом вы этого делать не сможете. Раньше я подвизался много. А сейчас я самому себе противен: простужаюсь даже от сквозняка, который дует из замочной скважины».

Также Старец советовал монахам совершать земные поклоны, потому что, как он говорил, «совершая поклоны, мы смиренно поклоняемся Богу, от нас уходит дремота и заводится наш [духовный] мотор. Также от поклонов исчезают неестественные отвисшие животы, поклоны делают тело мужественным и отважным».

Старец говорил: «Через два-три часа после принятия еды мы можем совершать поклоны. Когда мы совершаем поклоны, наши колени должны касаться плеч, а наша голова — пола возле колен». Старец советовал при поклонах касаться пола не ладонью, но внешними костяшками кулака. Однако он не хотел, чтобы на руках были видны мозоли от поклонов, поэтому советовал совершать поклоны на мягком коврике. Так он делал поклоны сам, и если видел, что кто-то при поклоне опирается о пол не кулаком, а ладонью, то его исправлял. Когда Старец делал поклоны, его быстрота, гибкость и «запас прочности» производили впечатление.

Как-то Старец оставил ночевать в «Панагуде» одного монаха. Ночью этот монах слышал из кельи Старца ритмичный стук по полу от поклонов и сердечные воздыхания, обращенные ко Христу и Пресвятой Богородице. Потом Старец погружался в молитву и наступала тишина. Затем вновь слышалось, как он делает поклоны.

Иногда, совершая земные поклоны, Старец произносил не Иисусову молитву, а тропари и псалмы. Летними ночами он молился во дворе своей каливы. Из двух досок он сколотил небольшой помостик размером приблизительно метр двадцать на пятьдесят сантиметров, на котором совершал поклоны и молился, стоя на коленях.

Старец придавал большое значение благословенному усилию, принуждению себя. Без усилия и борьбы не освятился ни один Святой. Старец говорил, что усилие приводит Бога в умиление, но одновременно убеждался в том, что «нынешнее поколение отличается ленью, которую переносит и в монашескую жизнь. Мы хотим освятиться без труда»[169].

Старец шутил: «Разве не лучше совершать Всенощные бдения, лежа в кровати? А рядом с кроватью можно поставить магнитофон и включить любое песнопение, какое ни пожелаешь. А еще можно завести себе маленького заводного аскетика на пружинках, чтобы он делал за нас поклоны и тянул четки». Этим примером Старец хотел обличить менталитет современного человека, стремящегося к легкому и избегающего телесного труда. Старец советовал: «Нам надо быть внимательными, чтобы не заразиться тем духом, который присутствует в мире[170]. Люди мирские хотят немного работать или же совсем не работать и получать при этом много денег. Ученики в школах хотят не готовить уроков и получать хорошие отметки. Так старайтесь же подвизаться. Наша жизнь — это усилие, труд».

Старец принадлежал к поколению тех людей, для которых труд был отдыхом, а страдание — развлечением. Ему было радостно трудиться. Он имел «люботрудный нрав», то есть он был расположен трудиться до самой кончины. Своими руками он совершал все необходимые работы: ремонтировал келью, косил траву, топором рубил в лесу дрова на зиму, на своих плечах носил их в каливу и колол колуном — кроме последних лет жизни, когда из-за множества посетителей у него не оставалось на это времени.

Когда Старцу было необходимо посетить какой-то монастырь или келью на Святой Афонской Горе, то он обычно шел туда пешком, а в более молодые годы и необутым — ради большего подвига.

Старец был сильным человеком, но не исполином. Его великое самоотречение, любочестие, ревность к духовному укрепили его тело, и он совершал подвиги большие, чем другие монахи, которые телесно были сильнее его. Он угнетал, «расплавлял» свое тело в аскезе. В подвиге он исчерпывал все силы. Каждую каплю своего жизненного потенциала он отдавал Христу. То насилие, которое он совершал над собой, доходило до пределов его крепости, а иногда и превосходило эти пределы, после чего он падал в изнеможении. Правая рука отказывалась ему служить от бесчисленных крестных знамений, которые он совершал, молясь по четкам. Однако для того, чтобы дать руке отдохнуть, он молиться не переставал. Четки он перекладывал в правую руку, а крестное знамение начинал совершать левой[171]. Даже из этого примера видно, насколько неуступчив был Старец в своем аскетическом подвиге.

Здесь идет речь в основном об аскезе Старца в два последних десятилетия его жизни. То пламя, воодушевление и ревность, которые он имел в юности и в расцвете своих телесных сил, описать словами невозможно.

И действительно, если он имел такую ревность и совершал столь великую аскезу, даже тогда, когда его «мотор испортился», то есть когда его тело стало немощным, то какие подвиги он совершал, будучи молодым? Люди, знавшие Старца в молодости, признаются, что уже сам его необычный вид вызывал изумление и священный трепет. Его ревность была подобна «огненным углям, она была его побудительной силой, побуждала его к ревности, воспламеняла и укрепляла его к презрению плоти, в скорбях, в лютых искушениях, она побуждала его к тому, чтобы предавать свою душу на смерть»[172]. «Вечером он умирает, а утром воскресает», — говорила о Старце Паисии его знакомая монахиня Анна Хаджи.

Испытаний, подобных тем, какими Старец изнурял себя в юности, он не советовал никому. И не только не советовал, но и отговаривал от них. Однако сам он никогда не раскаивался в тех аскетических опытах, которые поставил на себе самом.

После борьбы и подвигов Старец дошел до такого состояния, что мог жить, обходясь минимальным количеством пищи и сна. Питаясь Божественной Благодатью, он говорил: «Есть люди, которые не спят от радости. Такие люди питаются и телесно, и духовно». Когда однажды его спросили: «Как мог выдержать кто-то из Святых всего лишь один час сна в сутки, притом стоя, держась за веревку, чтобы не упасть?» — он ответил: «Уставая, этот Святой восстанавливал свои силы». Сам он переживал то же самое на собственном опыте. Его питала и укрепляла Благодать Божия. Он был подобен машине, работающей без остановки и сжигающей при этом совсем мало горючего.

Старец хотел, чтобы молодые монахи подвизались: «Духовная жизнь — это доблесть, отвага. Имейте отвагу и доблесть, не будьте поколением заплесневелым. Вступив в монастырь, с самого начала надо без колебаний, одним махом уцепиться за Христа, уцепиться за Небо. Телесная аскеза помогает в том случае, когда она совершается с любочестием. Не будем легко идти на уступки, откладывая наши духовные обязанности “на потом”[173]. Совершай молитву, сколько в твоих силах — пусть и немного, а упущение потом исповедуй старцу».

«Подобно тому как больной должен питаться независимо от того, есть у него аппетит или нет, — потому что он знает, что еда пойдет ему на пользу, так и мы, даже не имея расположения к молитве, поклонам, духовному чтению, все равно должны это делать, зная, что получим от этого пользу, — пусть у нас и нет расположения. В духовной жизни необходимо себя понуждать, а не делать что-либо из-под палки, с душевной тревогой. Духовное понуждение себя — это не рабский труд из-под палки, поэтому оно и помогает [в духовной жизни]».

Побуждая других к подвигу, Старец подчеркивал и опасности того прельщенного подвижничества, которое питает гордыню, обращая внимание лишь на одну — телесную сторону аскезы и пренебрегая борьбой с душевными страстями: «Самая большая борьба должна вестись за то, чтобы стяжать смирение и любовь — а одержать победу в такой борьбе легко даже для маленькой девочки. Если человек увеличивает телесный подвиг, то одновременно он может увеличить и свою гордыню, имея ложное чувство, что он якобы что-то из себя представляет. Однако, если он наведет прицел на гордость и выстрелит в нее, то с большой легкостью он может добиться успеха и в остальном. В первую очередь, нам надо обратить внимание на смирение и любовь, а уже потом — на бдение и пост».

«Монах, — говорил Старец, — должен научиться быть себе хозяином и владеть собой. Говорить, принимать пищу он должен не когда ему вздумается — а когда это нужно. Если он этому научился, то куда бы он ни попал, где бы ни оказался, он не повредится. А вот тот, кто не умеет собой владеть, похож на быка, который входит в амбар с зерном и, начав его есть, не может остановиться, пока не лопнет. Многие легко увлекаются какой-нибудь страстью и, не имея тормоза, потом катятся под откос».

Подвижничество Старца было великим, оно совершалось «втайне», и его отправной точкой было любочестие. Его подвижничество не было сухим и формальным, из него видна великая любовь Старца к Богу. Тот, кто любит, жаждет пострадать за того, кого любит. Аскеза была для Старца не самоцелью, но средством очищения и освящения. С ее помощью он помогал людям и приносил благоприятную жертву Богу. С рассуждением он жертвовал аскезой ради чего-то высшего. Как-то раз, желая убедить больного монаха в том, что ему надо разрешить пост ради здоровья, Старец — только и только по любви — съел перед ним немного мяса. Бог оказал ему милость, и вкуса мяса он не почувствовал.

Посредством аскезы Старец стал мертв для мира. Он иссушил свою плоть, чтобы она не произрастила страсти. Он очистил свою душу и тело и стал сосудом, исполненным мира Благодати Святого Духа.

«Труждаясь и делая своими руками»

С малого возраста Старец возлюбил труд. Он помогал своим родителям в крестьянских делах, работая без устали и с большой отдачей. В одиночку он мог сжать пшеницу на нескольких стреммах[174]. Чтобы придать себе сил в работе, он заходил на середину поля и сжинал одну из средних полос пшеницы так, чтобы оставались два небольших несжатых куска.Будучи плотником, Старец любил свое ремесло и поэтому много трудился. Он работал с чувством и с расположением — от сердца. Плотницкое ремесло он сочетал с духовным деланием и с делами человеколюбия. Работая, пел что-то церковное и молился. Из заработанных денег он подавал милостыню бедным или же работал для них без платы.Став монахом, он выполнял возложенные на него послушания предельно тщательно и усердно. После своих послушаний он, по любочестию, шел помогать тем, кто нуждался в его помощи.Живя в монастыре Стомион, он, когда находил время между работами по восстановлению обители, делал иконы и раздавал их в благословение: на деревянную дощечку наклеивал бумажную иконку, а вместо рамки обклеивал ее сосновыми шишками. Там, в Стомионе, он впервые начал делать штампованные иконки и чрезвычайно преуспел в этом рукоделии. В Стомионе у него был токарный станок, который крутился от ножного привода. На этом станке Старец вытачивал различные деревянные вещи и очень изящные деревянные литийницы[175].В монашеских рукоделиях Старец был искусен и шел впереди других. Но и в физическом труде он был неутомим, за ним было не угнаться. Монахи, знавшие его, свидетельствуют, что он рубил деревья быстрее, чем профессиональные дровосеки, а доски обстругивал со скоростью электрорубанка. Словом, работал за десятерых.Старцу не нравилась чрезмерная скрупулезность и медлительность в работе. Поскольку«муж слабосерд поругаем бывает»[176], он хотел, чтобы монах немного занимался физическим трудом и много — духовным деланием. Многая работа заставляет монаха забывать о Боге, как забывали о Нем евреи в Египте. Но, как говорил Старец, «уж если работать, так работать».Будучи на Синае, Старец вырезал деревянные иконки, изображавшие святого пророка Моисея, принимающего от Бога скрижаль с десятью заповедями.

Живя в Иверском скиту, Старец в основном вырезал нательные кресты и кресты для освящения воды. Один маленький водосвятный крест он сделал изнутри пустым, а вокруг вырезал шестнадцать ликов разных Святых. Крест сделан с таким искусством, что видны все детали и даже ногти на пальцах у Святых.

Старец выучился резьбе по дереву не у учителя — он был самоучкой. Он постарался освоить это искусство сам и стал превосходным резчиком. Творения его рук — помимо того что были совершенны внешне, излучали особую Благодать, потому что он делал их с благоговением и молитвой.

Об искусстве резчика по дереву Старец говорил: «Христос на Кресте, Пресвятая Богородица, Святые должны на резных иконах выглядеть естественно, но одновременно и более тонко, более аскетично — так, чтобы через них было видно что-то духовное. Христос не должен выглядеть полным, тем более что перед тем, как Его распять, Ему ничего не давали есть».

Старец советовал: «Если, вырезая икону, ты думаешь о том, где раздобыть дерево для рукоделия, то это не молитва. Однако если ты думаешь о том, как придать лику Христа должное выражение, то это молитва».

Живя на Катунаках, Старец вырезал иконы, изображавшие Распятого Господа с предстоящими Пресвятой Богородицей и святым Иоанном Богословом. Также из лаврового дерева он делал ножи для разрезания бумаги с изречениями из Священного Писания. Эти ножи он раздавал в благословение людям.

В келье Честного Креста Старец в основном делал штампованные иконки. Он выставлял их за калиткой и паломники брали, сколько хотели. Для штамповки иконок у Старца было несколько матриц, изображавших: икону Божией Матери «Сладкое Лобзание», Распятого Господа, святую Евфимию, преподобного Арсения, Святую Афонскую Гору, Богошественную Гору Синай, крест с копием и губкой — для пряжек на монашеских поясах.

Самым трудным делом было изготовить матрицу. Сделав из стальной пластины овал или квадрат, Старец с помощью молотка и маленьких резцов собственного изготовления выбивал на стали «негативные изображения» той или иной иконы. Потом Старец шел в лес и искал особые деревья, которые годились для этого рукоделия — крушину и острию. Издалека на плечах он приносил срубленные деревья в келью, давал им подсохнуть, потом ножовкой разрезал их на косые «ломтики» и гладко шлифовал наждачной бумагой. Потом на огне он нагревал матрицы и с помощью ручного завинчивающегося пресса вдавливал их в подготовленные кусочки дерева. Иконки получались очень красивыми. Старец учил этому рукоделию и других отцов и даже давал им готовые матрицы.

Живя в «Панагуде», он вырезал небольшие иконки Пресвятой Богородицы «Сладкое Лобзание» и раздавал их людям, особо нуждавшимся в помощи. Эти иконки получались очень хорошо, как живые, в них словно присутствовал дух.

Также Старец вырезал на дереве рельефные изображения Святой Афонской Горы. Еще он с помощью пресса штамповал красивые и оригинальные иконы на бумаге: Христос и Матерь Божия, окруженные полевыми цветами.

Однажды Старец увидел, как один из его учеников плел четки, и попросил показать ему это рукоделие. Выучившись, он стал плести четки — даже когда разговаривал с людьми. Сплетенные четки раздавал в благословение. Но где ему было успеть наплести столько четок на всех приходивших к нему? Поэтому он покупал рукоделие и у бедных нуждавшихся монахов-подвижников — желая им помочь и одновременно иметь что-то, что можно было бы дать приходящим к нему людям, Другие монахи с удовольствием давали ему свое рукоделие и без денег, но Старец предпочитал давать что-то другим от своих собственных трудов. Он считал, что в этом случае подаренные вещи имеют ценность. Измученность Старца от грыжи, упадок его телесных сил, большой поток приходивших к нему посетителей привели к тому, что плетение четок в последние годы жизни стало его главным рукоделием. Много часов в день Старец отдавал паломникам, число которых непрестанно увеличивалось. Хотя он был погружен в беседу, его руки в это время — механически и быстро — плели четки.

Рукоделие — узда для уныния. Оно помогает монаху пребывать в безмолвии. Однако Старец, для того чтобы жить в пустыне, в таких «побочных средствах» не нуждался. Конечно, он занимался рукоделием для того, чтобы не есть «хлеба праздности» и «пшеницы лености», несмотря на то что сам мало в чем нуждался и продавал рукоделие редко. Рукоделие тоже было проявлением его великой любви. Он хотел дать что-то в благословение каждому приходящему к нему. Уставая, он раздавал свои рукоделия «во славу Матери Божией» и приносил таким образом радость и утешение людям, которые считали великим благословением получить что-то из его рук.

Для того чтобы монашеские рукоделия имели благословение, ими нужно заниматься с молитвой и без спешки. Старец говорил: «Если мы занимаемся рукоделием в состоянии внутреннего мира и молитвы, то наше духовное состояние, если можно так выразиться, отпечатывается на рукоделии. И когда люди берут его у нас, они получают благословение. Однажды я вырезал икону, и поскольку у меня уже была “набитая” рука, я без остановки творил молитву Иисусову, не отрываясь от работы. И вот икона сама приняла законченный вид. Я взял ее в ладони и просидел так два-три часа. Когда мы достигаем доброго духовного состояния, когда наша любовь ко Христу изливается через край нашего сердца, то наше телесное служение тоже становится молитвой. В другой раз мне заказали три резных иконки святого великомученика Димитрия. Времени у меня было полгода. Прошло пять месяцев, а я успел вырезать только две иконки.

И вот, вырезая третью, я стал торопиться, волноваться, и образ святого Великомученика вышел плохо. Я не стал отдавать третью икону заказчику, но дал ее кому-то в благословение».

Для Старца было немыслимо заниматься рукоделием или физическим трудом без молитвы. Один монах спросил его: «Геронда, как мне быть сейчас, когда я восстанавливаю свою полуразрушенную келью?» Старец ответил: «Руки пусть работают, а ум — творя молитву Иисусову — пусть пребываетвБоге».

Старец часто говорил, что рукоделие монаха должно быть простым. Монах-резчик не должен делать сложные многофигурные композиции, потому что потом ему не будет отбоя от заказов. Если возможно, пусть он постоянно вырезает одну и ту же икону, но вырезает ее как можно лучше, так, чтобы его ум мог молиться не отвлекаясь.

Кроме этого, он говорил: «Лучше, если монах продает свое рукоделие дешево и не дает милостыню, чем если бы он продавал его за большие деньги, чтобы потом раздавать их в милостыню другим».

Беседуя с иконописцами, Старец настойчиво повторял, что они должны писать хорошие иконы. Он считал, что «икона проповедует веками, тогда как проповедь в храме длится недолго. К примеру, мы видим икону Пресвятой Богородицы и получаем утешение. Конечно, если икона написана плохо, если лик Святого, его глаза вышли злыми, дикими, то такая икона совершает отрицательную проповедь. Один человек говорил мне: “Я встаю на колени перед иконой Христа и хочу открыть свое сердце, но вижу, что Христос похож на немецко-фашистского захватчика, который на меня свирепо смотрит. Тогда я, конечно, напрягаюсь”.

Икона совершает чудеса, если она притягивает к себе Благодать изображенного на ней Святого. По иконе видно, что любит иконописец. Обычно мы изображаем на иконах самих себя. Одна монахиня любила свою сестру и на иконе изобразила свою сестру. А вот все то, что мы делаем, без остатка отдавая Богу, — притягивает к себе Божественную Благодать. Внутреннее состояние души отражается и в рукоделии. Если ты имеешь благоговение, то твое рукоделие будет пропитано благоговением. Если ты имеешь душевную тревогу, то и рукоделие твое имеет в себе что-то демоническое и передает его другим».

Конечно, Старец подчеркивал значение благоговения и аккуратности в рукоделии, однако он смотрел на рукоделие как на вспомогательное средство, а не как на самоцель. Он говорил: «Ведь в конечном итоге перед нами, монахами, не стоит цель — стать хорошими певчими, искусными резчиками, иконописцами или кем-то еще. Перед нами стоит цель стать настоящими монахами, стать Ангелами. Если это произойдет, то и вырезанный тобой крест, и написанная икона будут благословенны, и молящиеся перед ними люди тоже получат благословение. Поэтому — чтобы получить благословение — люди предпочитают покупать кресты, иконы, четки и тому подобное в монастырях». 

 Аромат благоговения

Однажды много слышавший о Старце Паисии подвижник, живший в затворе, решил его посетить и, побеседовав со Старцем, убедился, что Старец — человек, отличающийся особым благоговением. И действительно, он имел редкое благоговение, которое унаследовал от родителей, главным образом, от матери.

Придя в общежительный монастырь, он получил пользу от многих отцов, а особенно от иеромонаха, о котором говорил: «Мы не можем достичь такого благоговения, которое было у этого батюшки. Куда нам! Он служил Литургию каждый день и очень много подвизался. В течение полугода он каждый день съедал только половину просфорки и несколько высушенных на солнце помидоров». Этот благоговейный служитель Бога, а также другие священники монастыря, служа Литургию в разных приделах, просили юного в то время монаха отца Аверкия (впоследствии ставшего Старцем Паисием), чтобы он приходил петь и пономарить на их Литургиях.

Благоговение Старца было врожденным. Однако и сам он много потрудился, чтобы его возделать и развить. Он придавал благоговению огромное значение, ставил его так высоко, что даже говорил: «Благоговение — это самая важная добродетель, потому что оно привлекает Благодать Божию».

Согласно Старцу Паисию, благоговение — это страх Божий, духовная чуткость. Человек благоговейный остро чувствует присутствие Божие и ведет себя со вниманием и скромностью.

Старец хотел, чтобы благоговение было искренним, внутренним. Одни лишь внешние его формы внушали ему отвращение. Когда кто-то похвалил ему одно монашеское братство, отличавшееся строгим чином и дисциплиной в богослужебной жизни, он сказал: «Если это благочиние проистекает у них изнутри, если оно не внешнее, а внутреннее, тогда оно достойно уважения». Сам Старец вел себя с благоговением, но одновременно и со свободой, чуждаясь формальностей и сухих внешних проявлений. Если он не чувствовал чего-то внутренне, то этого не делал. Он отличал благоговение от благочестия. Слова «благочестие» он старался избегать даже в своей речи. Он говорил, что благоговение — это фимиам, тогда как благочестие — одеколон[177].

Начиная с малого и незначительного, благоговение Старца продолжалось и заканчивалось более сущностным и духовным. Он говорил: «Если человек с пренебрежением относится к малому, есть опасность того, что это пренебрежение перейдет и на что-то более значимое и более святое, и потом, не понимая того, оправдывая себя, что в этом нет ничего страшного, а то дело пустяковое, человек — Боже упаси — дойдет до совершенного пренебрежения Божественным и станет неблагоговейным, бесстыдником и безбожником».

Благоговение Старца было видно из того, как он молился, как прикладывался к иконам, как принимал из священнических рук антидор, пил святую воду, причащался, нес икону во время Крестных ходов, как пел в храме и как трогательно украшал крохотную церковку своей каливы. Он был внимательным даже к мелочам, но это не было ни схоластичностью, ни формализмом. Это было таким отношением к Богу, которое не предусмотрено ни в одном церковном уставе, но к которому побуждает одно лишь внутреннее расположение человека. Не только к своей крохотной церквушке, но и ко всей своей каливе Старец относился, как к месту священному. Келья, в которой он молился, была у него как храмик. Там у него находился иконостас со множеством икон, горела неугасимая лампада, там он кадил ладаном и возжигал много свечей. Кровать свою он сделал наподобие гроба и, показывая на нее, говорил: «Это алтарь моей кельи». На кровать он не клал ни икон, ни священных книг. Исключением была подушка, на которой лежала одна изъеденная и выцветшая икона. Один брат спросил его, почему она там лежит и почему она в таком состоянии. И хотя Старец пытался уклониться от ответа, в конце концов, брат понял, что икона стала такой из-за того, что Старец покрывал ее бесчисленными лобзаниями и обливал слезами. «Так у меня может пройти все Всенощное бдение», — со смирением и стеснительностью признался Старец. С благоговением Старец относился и к другим помещениям внутри каливы: к мастерской, в которой он штамповал иконки, к архондарику, в котором Благодатью Божией возрождались человеческие души, к балкону и даже ко двору. Старец считал отсутствием благоговения иметь внутри каливы уборную. У него она находилась во дворе — в достаточном расстоянии от дома. Причиной этого было не только желание большего подвижничества, но, главным образом, благоговение.

Однажды, еще живя в келье Честного Креста, Старец на несколько дней выехал в мир. Братья монастыря, побуждаемые любовью, желая хоть чем-то облегчить его жизнь, приделали к келье крохотную конурку-туалет. Однако Старец этим туалетом так никогда и не воспользовался.

В последние месяцы, когда состояние его здоровья стало критическим и ночью ему многократно приходилось выходить во двор — и в холод, и в дождь, и в снег — его духовные чада, желающие облегчить его страдания, настаивали на том, чтобы сделать ему туалет на краю балкона, но Старец отказался, говоря: «Там, на балконе, являлась Матерь Божия. А я сейчас сделаю там уборную?»

Подобно тому как Ангелы на Небесах«всеблагоговейно» служат Богу день и ночь, так и жизнь Старца Паисия, как ароматом, была пропитана глубоким и неподдельным благоговением. Часто, когда Старец соприкасался с чем-то святым, это благоговение становилось явным, оно было видно из его отношения к Богу. Ко всякой святыне Старец относился так, словно она была живой.

Однажды, страдая от грыжи, он пришел в гости в одну келью. Старец кельи уговаривал его прилечь отдохнуть, но отец Паисий отказался, потому что мог лечь только на левый бок, но в этом случае он лег бы ногами к висевшим на стене иконам, а это он считал неблагоговейным.

Перед тем как войти в святой алтарь, Старец делал земной поклон с крестным знамением, снимал с головы скуфью, прикладывался к кресту на диаконских дверях и входил в алтарь. Если он готовился причаститься, то на запричастном стихе поклонялся иконам в иконостасе, совершая перед ними земные поклоны. Какое-то время он придерживался следующего правила: готовясь к Божественному Причащению, тридцать три часа совершенно ничего не есть.

От необыкновенного благоговения, которое он испытывал к Таинству Священства, Старец не согласился принять священнический сан, хотя по его собственному откровенному признанию, он «трижды получил от Бога извещение стать священником»[178].

Благоговение Старец считал основной добродетелью для каждого христианина. Однако, измеряя благоговение теми строгими критериями, которыми он отличался, он говорил, что, хотя оно и необходимо, сегодня встретить его нелегко. Благоговение имело для Старца вес больший, чем другие добродетели.

Благоговение было для Старца критерием оценки многих вещей. Когда благоговейный человек писал, говорил или делал что-то опрометчивое и другие начинали его обвинять, Старец, еще не успев определиться в своем окончательном отношении к этому проступку, оправдывал человека, говоря: «Но ведь он же человек благоговейный, нет, не верю, чтобы он мог такое сделать». Он верил, что благоговение хранит человека от ошибок, от прельщений и от падений, возможно, имея в виду слова Священного Писания: «Путь благоговеинствующих сохранит Господь»[179].

Во всех поступках, словах, духовной борьбе любого христианина, но особенно монаха, благоговение имело для Старца Паисия огромное значение. Оно было тем постоянным коэффициентом, который, сочетаясь с любой другой духовной величиной, давал в итоге более высокий духовный результат.

Старец советовал монахам быть внимательными и стараться приобрести благоговение. Он говорил: «Особенно молодой монах должен весь быть одно благоговение. В этом ему поможет “Эвергетинос”[180], если эта книга будет постоянно лежать раскрытой на столе — то есть если монах будет постоянно читать эту книгу и общаться с другими благоговейными людьми». Когда один молодой монах спросил Старца, в отношении чего ему следует быть особенно внимательным, тот ответил: «В отношении благоговения и внимания к себе самому».

Когда один епископ из России спросил Старца, кого рукополагать во священники (видимо, в его епархии было много кандидатов на священство), Старец ответил: «Рукополагай благоговейных и чистых — то есть тех, кто сохранил целомудрие». Благоговейных и чистых, — а не «образованных», не «голосистых», не «общественно активных».

И в церковном пении, и в иконописании большее значение для Старца имело благоговение, и меньшее — художественный уровень пения или написанной иконы. Старец мог различить, присутствует ли в пении или в иконе благоговение. Он говорил: «Если ты будешь внимать смыслу исполняемых тобой песнопений, ты изменишься от этого сам и петь будешь с благоговением. А если ты будешь петь с благоговением, то даже если ты допустишь в пении ошибку — благоговение эту ошибку “усладит”. А вот если ты внимателен только к технике пения, то есть если ты стараешься лишь не ошибиться в нотах и благоговения в твоем пении нет, то ты станешь таким же, как один мирской певчий, который пел“Благослови, душе моя, Господа”, а впечатление было такое, словно кузнец бил кувалдой по наковальне. Я этого певчего услышал, когда ехал куда-то в машине. Долго слушать я его не смог, попросил водителя выключить магнитофон. Если человек поет не от сердца, то своим пением он словно выгоняет тебя из церкви. Есть один Священный Канон, который говорит о том, что за бесчинные вопли полагается епитимья, потому что такие вопли выгоняют людей из церкви».

Иконописцам Старец советовал: «Будем писать икону с благоговением, так, словно, закончив ее, мы должны отдать ее в руки Самого Христа. Нам бы понравилось, если бы нам подарили фотографию, на которой наше лицо было бы искаженным? Неправильно, если Матерь Божия изображается на иконах так Анна, для того чтобы скрыть Ее телесную красоту. Ведь в мире не было Женщины душевно и телесно прекрасней, чем Пресвятая Богородица! Как Она изменяла души людей Своей красотой!»

Об иконе Пресвятой Богородицы «Сладкое Лобзание», хранящейся в монастыре Филофей, Старец говорил, что она имеет технические несовершенства, потому что «ноги Христа на ней как клинья, однако, несмотря на это, она чудотворна и излучает великую Благодать и сладость! Может быть, это происходит потому, что Бог воздал иконописцу за его благоговение».

«К человеку благоговейному приходит Благодать Божия и красит его душу», — говорил Старец. Но с печалью он свидетельствовал о том, что сегодня люди невнимательны к благоговению. Он говорил: «Если человек не имеет благоговения, но с пренебрежением относится к Божественному, то его оставляет Божественная Благодать, над ним берет власть лукавый, и потом люди становятся бесноватыми. К человеку неблагоговейному Божественная Благодать даже не приближается. Она идет к тем, кто Ее чтит».

В пример неблагоговения Старец приводил жертву Каина, а также сыновей первосвященника Илия из Ветхого Завета. Их пренебрежение к Божественному разгневало Бога, и они были наказаны. Старец считал недостатком благоговения ставить иконы, церковные книги, антидор и вообще любую святыню на сиденье стасидии, а тем более на стул или кровать — кроме подушки.

Когда Старец давал людям в благословение иконки, он советовал класть их в нагрудный карман. Он рассказывал об одном паломнике, которому подарил крест с частичкой Животворящего Древа. У паломника вдруг искривилась шея, и Старец по Божественному просвещению понял, что это произошло по бесовскому воздействию, из-за того, что данную ему святыню этот человек положил в задний карман брюк. Если Старец видел, что люди невнимательно относятся к своей жизни [и совершают тяжелые грехи], он не советовал им носить на себе крест с частицей Животворящего Древа. Он рассказывал, что один человек стал бесноватым из-за того, что в тот день, когда причастился, плюнул в нечистое место, а еще одна женщина стала бесноваться из-за того, что вылила в унитаз святую воду. Еще он рассказывал об одном юноше, обручившемся с девушкой и после этого ходившем к колдуну. Колдун сказал ему помочиться на обручальные кольца. Юноша послушался колдуна и стал бесноватым, потому что обручальные кольца — это святыня. Старец приводил и другие примеры, желая показать, как некоторые, от отсутствия благоговения и внимания, были оставлены Божественной Благодатью и стали бесноватыми.

Старец считал неправильным, если Святых Отцов называли просто по имени: «Василий, Григорий…» Он говорил: «Даже про священника или монаха мы говорим “отец такой-то” и его самого называем “отец”. А называть так неблагоговейно Святых Отцов!..»

Старец не хотел, чтобы в жертву Богу приносился нечистый воск или парафин, любое масло, кроме оливкового, или же оливковое, но дурного качества. Он говорил: «В служение Богу надо приносить самое лучшее. А еще Ему надо приносить наши силы, нашу чистую молитву, а не усталость и зевание». Великим неблагоговением Старец считал совершение Божественной Литургии на заплесневевших просфорах, даже если плесени было совсем чуть-чуть. «Христос, — говорил он, — дает нам Свое Тело и Свою Кровь, а мы будем давать Ему заплесневелые просфоры?» Для того чтобы найти просфоры для Божественной Литургии, Старец мог пойти в монастырь, находящийся за несколько километров. Просфоры он брал за бока и старался не дотрагиваться до печати наверху просфоры.

Старец старался отблагодарить и сделать приятное Тому, Кого он любил. От своей великой любви он приносил Богу самое лучшее, что у него было. Он вел себя тонко, с духовной чуткостью и с благоговением. Этим он благоугодил Богу, Который щедро подавал ему Свою Благодать. 

 «Правду возлюби»

Согласно Священному Писанию, праведником называется тот, кто соблюдает все заповеди Божии и благоугождает Богу. То есть праведник — это святой. Праведность — отличительная черта всех угодивших Богу Святых.

Однако в современном греческом языке слово «праведный» (по-гречески «дикеос») означает «справедливый» — то есть тот, кто безукоризнен в своих отношениях с людьми. Именно этот смысл вкладывал в слово «дикеос» и Старец Паисий. Он разделял справедливость на справедливость человеческую, когда кто-то справедлив к своему ближнему и не обижает его, и на справедливость Божественную, когда человек сознательно и с благодарностью претерпевает несправедливости по отношению к себе. Согласно Старцу Паисию, «Божественная справедливость состоит в том, чтобы делать то, что доставляет покой твоему ближнему», то есть предпочитать жертвовать своей волей, своим покоем, тем, на что ты имеешь право — ради того чтобы доставить покой и помочь другому. «Духовная справедливость, — выразительно говорил Старец, — состоит в том, что человек чувствует чужое бремя своим. Чем больше человек духовно преуспел, тем меньше он дает себе прав. Предположим, что мы поднимаемся с кем-то в гору и у нас обоих рюкзаки за спиной. Человек духовный, желая помочь ближнему, берет себе и его рюкзак, но по чуткости, деликатности говорит, что с двумя рюкзаками ему легче сохранить равновесие на подъеме. Весь секрет в том, чтобы поставить себя на место другого, его понять. Поступая так, мы вступаем в родство со Христом».

Старец советовал: «Выбросьте вы эту человеческую логику и человеческую правду! Проникнитесь правдой Божественной. Некоторые, даже духовные люди, сочиняют новое евангелие — не такое, как старое — и хотят, чтобы христианин “не был дурачком”. Но как раз наоборот! Монах должен радоваться, когда к нему относятся несправедливо. У него нет “права” ни на что, потому что он идет вслед Онеправданного Христа. У человека мирского есть и неведение [духовных законов], есть и много прав. Если его оскорбит кто-то старший, он может подать на него в суд. А вот у монаха — как бы несправедливо к нему ни относились — никаких прав нет. У него нет прав, если его даже не просто оскорбят, но и уничижат. Бог попускает все эти оскорбления и уничижения для того, чтобы мы расплатились за какой-то из наших грехов или для того, чтобы мы отложили себе про запас [духовную] монету. Когда к нам несправедливо относятся, а мы пытаемся “докопаться до правды” и оправдать себя, то на нашем [духовном] банковском счету не остается никаких сбережений». Одновременно Старец верил, что человеку, сознательно претерпевающему несправедливости, уже в этой жизни Праведный Бог воздает духовными, а может быть, и не только духовными, но и материальными — в соответствии с состоянием человека — дарами.

В письме от 25 февраля 1971 года Старец писал: «Из одного случая я увидел великую, не имеющую границ, справедливость Божию. В монастырь поступила послушницей девушка. В миру она претерпела несправедливость, и всеми ее трудами воспользовались грешные люди. И вот, пробыв послушницей всего месяц, она достигла духовного созерцания и опытно переживала Божественные тайны».

Монаху, не сумевшему поладить с братом, с которым они трудились на послушании, Старец посоветовал: «Скажи ему: “Ты прав”. Но знаешь, сколькие вместе со своей правотой пошли в адскую муку? Ведь [человеческая] справедливость поступает с монахом несправедливо». Старец хотел сказать, что, пытаясь себя оправдать, монах получает духовный вред. Однако некоторым новоначальным монахам он советовал: «Если человек еще не достиг такого устроения, чтобы с радостью принимать несправедливости, будет очень хорошо, если во время недоразумений он даст свои объяснения».

Образно Старец говорил о несправедливости так: «Есть приюты и благотворительные учреждения для сирот, для больных, для стариков — для кого угодно. Вот только для несчастной несправедливости до сих пор не сделали никакого приюта. Каждый берет ее и перебрасывает на плечи своего ближнего, потому что все видят, как она тяжела и некрасива. И, однако, насколько сладка несправедливость! Она сладка, как ничто другое! Самые прекрасные мгновения в моей жизни были те, когда я претерпевал несправедливость. Тот, кто принимает несправедливость, принимает в свое сердце Онеправданного Христа. А вот ссоры и склоки происходят тогда, когда каждый присваивает себе справедливости больше, чем имеет на нее право. И только человек, имеющий многую любовь, подбирает несчастную, никому не нужную несправедливость, оставляя ее — себе, а справедливость — другим. Всю же несправедливость без остатка принял только Христос — когда ради нас на Своих плечах Он нес Крест на Голгофу».

Именно эту Божественную справедливость Старец сделал законом своей жизни. Он не только с радостью принимал несправедливость — у него хватало чуткости вести себя с теми, кто поступил с ним несправедливо, тонко, так, чтобы их не задеть и не ранить. Он считал этих людей своими благодетелями, молился за них и посылал им подарки. Он говорил: «Часто мы считаем, что с нами поступают несправедливо, но в сущности, если к нам относятся несправедливо, то нам оказывают благодеяние. Никто не может повредить нам несправедливым отношением, если мы сами не несправедливы к самим себе. К самим себе мы несправедливы тогда, когда не живем духовно. А духовно мы живем тогда, когда соблюдаем заповеди Божии».

Старец не довольствовался лишь тем, чтобы жить по законам Божественной правды, но был очень внимательным к тому, чтобы«не приобщатися чужим грехом»[181]. То есть он не принимал ничего противного Божественной правде. В то время когда он подвизался в монастыре Стомион, одна богатая женщина сдавала свой дом бедной семье. У бедняков не было денег, чтобы платить ей за дом, и тогда она хотела подать на них в суд, говоря, что деньги, которые у них отсудит, она отдаст в монастырь Стомион. Хотя монастырь и испытывал огромную нужду, отец Паисий отказался принять от нее какие бы то ни было деньги, говоря: «Ты взяла деньги из одной обители (то есть из бедной семьи) и хочешь отдать их в другую обитель? Нет, я таких денег не хочу».

Нанимая рабочих, Старец никогда заранее не договаривался с ними о плате, но неудовлетворенных никогда не было. Старец всегда давал им справедливую плату и что-то сверху — в благословение.

Старец настолько возлюбил Божественную справедливость, настолько последовательно жил по ее законам, что предпочитал претерпеть несправедливость и пойти ради нее в вечную муку, лишь бы никого не обидеть самому.

В письме от 4 апреля 1966 года он говорит о случившемся с ним сверхъестественном событии: «Одно время я просил Бога о том, чтобы пойти в адскую муку. Во-первых, потому что я недостоин видеть Его Всесвятой Лик, а во-вторых, для того, чтобы Он удостоил Своего Царства всех тех, кого я в своей жизни, как человек, огорчил, к кому отнесся несправедливо или осудил. И Благий Бог попустил мне испытать малую часть адских мучений. Это продолжалось неделю, и выдержать этого я не смог. Вспоминаю те дни, и меня охватывает дрожь. Поэтому человеку, который пойдет в адскую муку, лучше было бы не родиться».

Известно, как Старец молился, умоляя Бога о тех людях, по отношению к которым он в неведении совершил возможные несправедливости: «Боже мой, помилуй тех, кого я осуждал, и если я оказал другим милостыню, отдай ее тем, с кем я поступил несправедливо».

Но Старец был справедлив и в евангельском смысле этого слова — то есть он был праведен, поскольку с детского возраста с ревностью и бескомпромиссностью отдал себя соблюдению Божественных заповедей.

Правда, по законам которой он жил, была его покровом и ограждением в искушениях и опасностях. Это особенно проявилось тогда, когда он был солдатом и участвовал в опасных операциях. Тогда покров Божественной правды защищал его больше, чем древо Честного Креста, потому что«утверждает праведныя Господь»[182], Который всем«воздаст по правде»[183] Но, находясь под покровом правды Божией, Старец был неуязвим и для бесчисленных демонских нападений и искушений. Один человек видел диавола, который ходил по двору каливы Старца и бормотал себе под нос: «Неужели я его никогда не поймаю?»

Если мы не станем жить по законам Божественной правды, то преуспеяния в нашей духовной жизни не будет, а кроме этого, не будет услышана и наша молитва. «Ведь молятся столько людей и по столько часов! — говорил Старец. — Мир уже давно должен бы был измениться. Но, поскольку отсутствует и праведность, и справедливость, Бог эти молитвы не слышит. Тогда как молитвы одного единственного праведника достаточно для того, чтобы приклонить Бога на милость по отношению к целому народу»[184]. 

 Любочестие Старца

Согласно Старцу Паисию, любочестие — это «благоговейный дистиллянт[185] доброты, очищенная любовь смиренного человека. Сердце человека, имеющего любочестие, наполнено великой благодарностью Богу и ближним. И от духовной тонкости и чуткости такой человек старается воздать другим даже за самое маленькое добро, которое они ему делают». Любочестие — это то, что совершается сверх долга и обязанности, без просьбы со стороны кого-то, по несвоекорыстной любви.

Этой добродетелью отличались все действия Старца Паисия. Его любочестие проявлялось во всем: от простой помощи кому-то до пожертвования своей жизнью на войне, ради того чтобы не подвергались опасности или не были убиты другие. Впоследствии оно проявлялось и в жизни монашеской — с ее любочестными подвигами, превосходившими запас его сил. Если Старец видел любочестие в других, это приводило его в умиление. Он говорил: «Мы должны вести себя с любочестием. Любочестные дети со вниманием думают и заботятся о том, как облегчить участь своих родителей или их отблагодарить. А мы, монахи, должны знать, что доставляет радость нашему Старцу и делать это, не дожидаясь, пока он нас попросит. Имейте любочестие и не эксплуатируйте чужую доброту. На человека любочестного благословения сыплются, как из мешка, а ноющий ропотник рождает несчастье и горе. Сердце становится чистым не от стирального порошка, а от любочестия. Если мы уже закончили свое послушание, то не будем оставлять без помощи нашего собрата, который не успел закончить свое. Будем приносить себя в жертву. Одна женщина говорила: “Поскольку Христос вкусил горечь и поскольку сама я огорчала Его своими грехами, испытывать радость я не хочу”. И какую же она испытывала радость! Она просила других помолиться о том, чтобы она испытывала не радость, а боль за Христа. Какое любочестие! И чем больше она об этом просила, тем большая радость и веселье к ней приходили. Эта женщина вышла из пределов своего “я”».

Старец советовал: «Будем делать добро не с мыслью о выгоде и не законнически, но от любви к Богу. Если есть любовь к Богу, то я не только с легкостью выполняю свой долг, но и жертвую тем, на что имею право».

Будучи монахом, Старец не довольствовался исполнением одного лишь монашеского правила и служб суточного круга, успокаивая совесть тем, что исполнил свои духовные обязанности. Любочестие побуждало его вдаваться в большие подвиги, а для самого себя не оставлять ни сил, ни времени, ни покоя. О других он думал больше, чем о себе самом, и, желая помочь людям, приносил себя в жертву.

Итак, любочестие — отличавшая Старца добродетель. Когда он был мирянином — любочестие сделало его благодетелем других, когда он был солдатом — оно сделало его героем, когда стал монахом — сделало его Святым. 

 Доверие Божественному Промыслу

Имея великую веру в Бога и совершенное доверие Божественному Промыслу, Старец говорил: «Я на тысячу процентов уверен в том, что если сейчас я отдам кому-то вот этот свитер, то не успею я дойти до своей каливы, Бог пошлет мне другой. Но вначале, желая нас испытать[186], Бог попускает нам и немножко померзнуть, и заболеть. Вот здесь-то и необходимо внимание. Человек должен быть внимательным к себе, чтобы [не возроптать и] не сказать что-нибудь вроде: “Христе мой, ведь я же отдал этот свитер ради любви к Тебе! А Ты теперь оставляешь меня без свитера, чтобы я заболел?”»

Никогда — насколько бы трудными и зловещими ни казались обстоятельства — Старец не беспокоился и не отчаивался. Это относилось и к нему лично, и к проблемам окружающей среды, и к проблемам церковным, национальным и международным. Старец видел, что активность и господство лукавого и его слуг возрастают, однако одновременно он знал и во всеуслышание говорил, что «уздечку держит Другой». «Диавол пашет землю, — образно говорил Старец, — но только сеять в нее будет Христос». Старец верил, что «Бог не попускает произойти злу, если из него не выйдет добра или, по крайней мере, не будет положено препятствие еще какому-то злу — большему, чем то, которое Он попустил».

Надежда, которая«никогдаже постыждает», сопровождала Старца всю его жизнь, особенно в трудностях. Среди тьмы и тумана он говорил о ясном безоблачном небе. «Благодатью Божией все будет хорошо», — утешал он отчаявшиеся души. Человеку, переживавшему из-за происков врагов нашей Родины, Старец дал следующий, исполненный надежды ответ: «Даже если мне скажут, что на всей земле не осталось ни одного грека, я отчаиваться не стану. Бог может воскресить хоть одного грека, даже из мертвых. И если Он это сделает — то хватит и одного». Кроме этого, Старец верил, что «даже если на всей земле останется хотя бы один христианин, Христос все равно исполнит Свой Божественный план». В то время как другие говорили о страшных событиях, готовых постигнуть наш народ в будущем, и сеяли таким образом страх, Старец Паисий передавал другим оптимизм и надежду: он говорил о воскрешенной Элладе и о том, что Храм Святой Софии в Константинополе вновь будет нашим. «Ведь есть и Бог! Куда ты дел Бога?» — сказал он священнослужителю, который мрачно смотрел на будущее своей Родины.

Старец говорил: «Если бы я не имел доверия Богу, то не знаю, во что бы я превратился. Человек должен действовать лишь до определенного момента: потом начинает действовать Бог. Будем же иметь к Нему безусловное доверие». Это доверие для Старца не заключалось лишь в какой-то неопределенной надежде, нет, оно было осязаемой неизбежностью, о которой к тому же свидетельствовали бесчисленные примеры.

В своей жизни Старец много раз и разными способами испытал вмешательство Божие. Будучи солдатом, он подарил свое Евангелие одному из сослуживцев. После этого он стал просить у Бога послать ему Евангелие, чтобы он мог читать Слово Божие. На Рождество в их часть прислали двести посылок, и Евангелие оказалось только в той посылке, которая досталась Старцу.

Когда Старец жил в монастыре Стомион, то однажды он отдал свою майку нищему и сам остался в одном подряснике. Идя в Коницу по делам, он зашел на почту, где его ждала посылка, набитая майками. Старец верил в то, что «если ты даешь другим, то Бог дает тебе».

Когда он жил на Катунаках, его организм нуждался в чем-то сладком, а ничего сладкого у него в келье не было. Тогда к нему пришел посетитель, который принес смоквы и изюм со словами: «А это для тебя». И Старец возблагодарил Бога.

Однажды, идя по дороге, Старец увидел прекрасный большой гриб. «Слава Богу, — сказал он, — на обратном пути я его срежу и приготовлю себе на ужин». Возвращаясь обратно, он увидел, что половину гриба съело какое-то животное. Ничуть не расстраиваясь, он вновь возблагодарил Бога: «Слава Богу, значит, мне надо съесть не целый гриб, а половину». Он взял половину гриба. Когда утром следующего дня он вышел во двор своей кельи, то увидел, что вокруг выросло много грибов. И он снова возблагодарил Бога. «Слава Богу» за все: и за целый гриб, и за половинку, и за много.

Одно из духовных чад Старца рассказывает: «Придя в келью Честного Креста, чтобы встретиться со Старцем, я увидел, что Старец был обут в необычные тапочки: снизу кожаные, а сверху как будто вязанные из шерсти. Я таких тапочек раньше не видел. Я его спрашиваю: «Геронда, где ты раздобыл такие тапочки?» — «Забирай их», — говорит. «Геронда, — отвечаю, — зачем они мне? Я тебя так спросил, от любопытства». — «Нет, — говорит, — ты эти тапочки возьмешь, а мне принесут другие — новые». Ну раз он меня так уговаривал, я не мог отказаться и, помимо своей воли, забрал у него эти тапочки. Не успел я уйти, как пришел монах из Ставроникиты. Он притащил Старцу здоровенную посылку. Старец говорит: «А ну-ка, давай посмотрим, что нам прислала почта». Он открыл посылку, и мы увидели, что, помимо других вещей, там была пара новых тапочек. «Вот, — сказал он тогда, — видишь, как бывает».

Однажды к Старцу пришел дрожащий от холода паломник. «Брат ты мой, — говорит Старец, — что же тебе дать?» Поискав, Старец не нашел в келье никакой лишней одежды, и поэтому, сняв с себя свитер, отдал его этому человеку. Как только посетитель ушел, в дверь Старца снова постучали. Это был другой паломник, он принес Старцу небольшую посылку, в которой был только один свитер.

Старец рассказывал: «В каком-то году, по-моему, в 1971, я около пятнадцати дней болел. У меня была высокая температура, озноб. Разжечь печку я не мог. Я был один и не мог ни согреть себе чаю, ни выйти из каливы. Я думал, что умру, и даже укрылся схимой батюшки Тихона. И как только я это сделал, знаете, какую я почувствовал Благодать? Окруженный светом, я увидел себя во дворе кельи и увидел все другими глазами. Я видел птиц, рыб, планеты — видел весь мир. И все видимое мной не молчало, эти птицы, рыбы, планеты — все остальное говорило: «Все это Бог сотворил для тебя — для человека».

Я просил Бога о том, чтобы в мой смертный час я был один и только от этой мысли преисполнился радостью и весельем. Если тебя оставляют люди, если ты лишен утешения человеческого, это приносит тебе щедрое Божественное утешение».

Поэтому, когда Старец болел, к помощи врачей он не прибегал. Он вверял себя Промыслу Божию и с доверием и терпением говорил: «Когда я болею, мне никто не нужен — чтобы меня утешал Бог».

И как он мог не доверять Богу после стольких и стольких проявлений Божественного Промысла, который заботился о нем«якоже доилица греет свое чадо»[187]. Бог промышлял о нем, как о Своем достойном и избранном чаде. Он заботился о Старце или через людей, или сверхъестественным образом. Он подавал ему все: от самого малого до самого насущного, при том, что Старец обычно не просил Его об этом. Поэтому Старец говорил: «Насколько же надежно, уверенно чувствует себя ребенок в материнских объятиях! Но еще более надежно и уверенно чувствует себя верующий человек в объятиях Бога! Я сейчас переживаю радость ребенка в материнских объятиях. Объятия Божии подобны Раю. Прекращается молитва, прекращается и все остальное. Когда ты в Его объятиях, ты живешь в Раю».

Старец Паисий был тем благословенным человеком, который«надеется на Господа, и бе Господь упование его»[188]. 

 Ангел мира

Старец говорил: «Мир[189] — это дух Бога, тогда как противоположное миру (то есть смущение, волнение) происходит от диавола». И действительно, «мир души свидетельствует о том, что Бог всегда присутствует возле нас, и о том, что Он в нас обитает»[190]. «Человек, лишенный мира, лишен Божественной Благодати»[191], — пишет святой Нектарий Эгинский. Мир есть плод Благодати. Он обитает в сердцах смиренных и чистых.

Такой мир стяжал Старец Паисий. Это было внутреннее благодатное состояние, которое он считал превосходящим молитву. Он стяжал этот мир, прежде всего, совлекшись страстей, но, главным образом, установив связь с Начальником мира(4) посредством непрестанной молитвы. Этот мирный дух разливался вокруг Старца и передавался тем, кто был рядом с ним. Этот дух ощущался в его речи, в его движениях, в его исполненном тихой радостью, но одновременно огненном взоре, в его рукоделии, в том, как он принимал и провожал людей, а особенно — в его молитве. Тот, кто находился рядом со Старцем, дышал каким-то иным воздухом.

Старец был очень внимательным к тому, чтобы не попасть под влияние «беспокойного мирского духа, который сделал мир подобным сумасшедшему дому». Он усердно старался хранить свое мирное состояние. Часы он всегда специально ставил немного вперед. Когда он шел в гости, то выходил раньше, чтобы избежать спешки, смущения, которые потом отрицательно влияли бы на его молитву. Старец хотел, чтобы наша молитва была мирной, прежде всего, в храме. Видя во время богослужения бесчинство, влекущее за собой смущение, он с рассуждением вмешивался и помогал восстановить порядок.

Людям Старец говорил так: «Мир во всем мире наступит тогда, когда мир будет у нас внутри. Различные борющиеся за мир организации здесь помочь не могут».

Старец подчеркивал, что мир внутренний приобретается главным образом через покаяние и соблюдение «доброго чина»[192]. Он говорил: «Настоящий мир приходит тогда, когда человек внутренне приведет себя в порядок и будет внимательным, чтобы не давать диаволу прав над собой, потому что лукавый старается отнять у него мир внезапными нападениями».

Один молодой монах спросил Старца, что ему делать, если он не успевает вовремя закончить свой монашеский канон и из-за этого смущается и волнуется. Старец ответил: «Помолись немного по четкам о самом себе, немного о живых и немного об усопших — помолись в мире, без спешки. Потом, когда у тебя будет время, восполни то, что не успел».

Старец подчеркивал, что внутренний мир помогает в аскезе: «Когда наш духовный организм имеет в себе мир Божий — ему не нужны витамины. Когда мира нет, то, сколько бы витаминов, сколько бы пищи человек ни употреблял, — на пользу ему это не идет. Поэтому в аскезе очень помогает внутреннее мирное состояние. Это внутреннее мирное состояние и питало Святых. Несчастные мирские люди питаются мясом, а сил у них все равно нет: у них дрожат ноги, поститься они не могут, а все потому, что они живут с душевной тревогой и волнением и внутри у них без остановки вырабатывается желчь и желудочный сок. Когда человек упорядочит себя внутренне, его будет питать даже небольшое количество пищи».

Однажды Старца спросили: «Почему некоторые люди теряют внутренний мир из-за пустяков?» Старец ответил: «Таким людям недостает бодрствования над собой. Надо бодрствовать, потому что тангалашка любит нападать неожиданно. Кроме того, мир, который теряется из-за пустяков, — не настоящий мир. Человек думает, что теряет мир, а на самом деле просто к тому беспокойству, которое у него было, прибавилось еще одно беспокойство. Человек, имеющий настоящий мир, всему находит оправдание».

Подчеркивая особое значение мира в монашеской жизни, Старец говорил: «Монахам нет оправдания, если они не имеют кротости, потому что они ни за кого не несут ответственности. Они должны быть внимательны только к самим себе. Когда их внутренний человек в порядке, тогда они будут иметь и кротость и смогут [мирно] перенести любое жесткое слово. Когда наш внутренний человек пребывает в добром устроении и находится в трезвении, то — даже если нас с головы до ног осыпят ругательствами — нас это нисколько не огорчит».

И вот, взыскуя этот многовожделенный мир, или, лучше сказать, взыскуя Самого Бога мира, измученные волнениями люди прибегали к Старцу Паисию. Старец был маленьким, тихим озерцом, которое не волновали мирские бури. Выполняя свое старческое служение, он нес ответственность за других и иногда, побуждаемый этой ответственностью, был вынужден обличить кого-то или что-то, был вынужден разгневаться «гневом праведнейшим». Но и в этих случаях его мир оставался при нем, потому что он вел себя так не по пристрастию, а бесстрастно — побуждаемый ревностью по Богу и любовью к сбившемуся с пути человеку, за которого Старец страдал больше, чем тот сам за себя. Хотя Старец был вынужден углубляться во многие проблемы и вопросы, Бог хранил его сердце, и мир — «превосходящий всяк ум» —его не оставлял. Рядом со Старцем умиротворялись люди и становились мирными дикие звери.

Однажды в «Панагуду» пришел очень взволнованный, встревоженный юноша. Он был в отчаянии и в руке держал веревку. «Или, Геронда, ты мне помо�


Источник: http://www.pravmir.ru/249925/


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Желтый цвет: кому можно преподнести букет цветов, что он Признание завещания недействительным судебная практика

Пожелание скорейшего выздоровления подруге Пожелание скорейшего выздоровления подруге Пожелание скорейшего выздоровления подруге Пожелание скорейшего выздоровления подруге Пожелание скорейшего выздоровления подруге Пожелание скорейшего выздоровления подруге Пожелание скорейшего выздоровления подруге Пожелание скорейшего выздоровления подруге

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ